Вся моя жизнь полна глупостей. Слева глупости, справа тоже глупости. Открываешь глаза утром, и первое (а то и второе сразу!), что видишь — это глупый потолок, потом глупые обои. Зачем покупать такие обои? И тем более клеить на свои родные стены? Я понимаю, стены видели многое, но заклеивать им лица такой мерзостью как-то совсем некреативно. Глупые сны. Кому нужны такие сны? Да, я проснулся, вышел на кухню, постоял немного. Как же это глупо, вот так всю жизнь, каждое утро стоять на кухне и тупо хотеть спать. Может не пойти на работу?

Включаю глупую воду, зажигаю тупой газ. Очередной дебильный вечер, надо мыть посуду. Очень хочется взять её и выбросить в ведро. Потом стоять и смотреть, как грязная посуда тупо лежит в ведре. В глупом белом чужом ведре. А под её тяжестью, пеняя на свою никчемную судьбу, лежит тупой мусор. Тупой и одинокий. В чужом ведре. Мой мусор. Мой! Зачем мне это нужно? Может тупо пнуть ведро и пусть мусор летит в свободном полете по этой дурацкой кухне? Ну уж нет, фигушки, нет у меня желания тупым веником мести дебильный пол.

Кладу бренное тело на почему-то явно невыдающийся надувной матрас. Он кряхтит, скрипит, и сдувается. Просто тупо сдувается, но не сильно так, душевно. В подушке наверняка затаились очередные глупые сны. Так и ждут, когда я засну, чтобы вцепиться в мой мозг и разрушить мою тупую жизнь. Я как-то дебильно закрываю глаза. В голове прекращают сволочиться глупые мысли. Сиреневые круги становятся менее сиреневыми, они тупо исчезают. Твою мать, уже триста пятьдесят восьмая дебильная овечка. Ну что пристали? Я тупо хочу спать. Чтобы с утра тупо хотеть того же. И не хотеть на работу. Как и всё, тупо.

Пиши, не пиши — всё одно, почки в землю, сердце в астрал.
И листки электронных затей не развеет услужливый ветер.
Ибо их нет. Под землей, может быть , часто зимуют дожди.
А по небу, вполне может быть, плавают жирные наглые рыбы.

Я вчера вдоль забора прожил три бутылки невкусной души.
Она была не своя, не в себе и грязно ругалась на людях матом.
Я неслышно упал. Я незримо взлетел. Офигеть, я почти оторвался!
Только вот, пиши, не пиши — в деревянном гробу места мало.

Пусть чуточку пропустит небо,
Стаканчик, пару облачков.
Я буду ждать прихода у воды,
Сверкающей рукой водить туды-сюды
И под узды держать весну у водопоя.

Девочка моя, все эти петельки, веревочки
Крючёчки да мыльные кусочки не для нас.

* * *

Было дело, тлело тело, угли сыпались из глаз.

* * *

Красивая девочка, небольшого роста, всегда со вкусом одета, стоит спиной ко мне и ждет автобуса, который совсем не мой. Вернее мой, но я на другом уезжаю раньше. Каждый день она стоит лицом к Солнцу, а я прячусь в тени.

* * *

Смотри, берешь водку, пиво и тоску. Первых два смешиваешь, четвертное третьим заливаешь. Потом точишь взгляд, часа два-три, поднимаешь его вверх и режешь им небо. Кровища, why???, и, самое главное, как же сильно жаль себя!!!

* * *

Не умереть бы в понедельник. Ибо тяжело скорбящим с похмелья на работе горевать.

* * *

Позитив — это недописанный негатив, креатив на трезвую голову.

Человек может всё. Может горы свернуть, может горы наложить. Может войти в лес и выйти в море, а может и утонуть в асфальте. По дну моря может на тракторе с перематами, а может и по воздуху, лопоча руками. Не составляет особых трудов для человека взять и спрыгнуть с крыши дома или вылезти из могилы. Он даже может выстрелить себе в рот или воткнуть в живот холодное оружие. Я видел, как становятся чугунными руки, каменными лица и железными сердца, но люди продолжали жить! Даже страшно представить, если бы у бобра вдруг морда стала каменной! Чтобы бы сказала его жена, как бы он смог обустраивать плотину? А человек может всё, особенно если он не человек.

Бывало, помнишь ли? Выйдешь к реке,
Стряхнешь с покрывала небесного
Звёзды в стакан и залпом их, залпом.
Стаканчик-другой, закуска-земля,
Занюхаешь страхом (в пороховницах
Он есть ещё, не так ли, мой друг?)
И с разбегу-распрыгу в поля неудач,
По рекам несчастий с веслами, нафиг,
А триста шестьдесять пять светил
И триста шестьдесят четыре луны,
Не спали, смотрели как тихо мы
Рубим деревья под покровом любви.
Знаю, потом было трудно дышать
И вмещать в себя этот долбаный мир.
Только было ли это? Не снилось ли мне?

Мне не пройти за тот круг, что мелом в твоей голове
Рисует природа. Дрянь хоть давно уже вышла из моды,
А правда вся в том, что она сильно мажет нам руки
И мы по лицу ее, со сморщенной страстью, со скуки.

Я впал в то пространство, где тихо плещется тупость,
Размытость эскизов трактует экзистенции в трусость.
Там, где пятно в центре зала (оно похоже на совесть),
Именно там кровоточит буквами страх — моя повесть.

Протяни свою смерть, вдоль моей отпиши в сон холодное
Стройное тело. Жизнь-промокашка, похоже, кончила дело.
За стеклом различаю толпу: некрасивые, странные люди.
Помаши им последней страницей. И сожги её. Ибо нефиг.

Был у меня знакомый один на севере, морячок. Плавал на какой-то барже по Оби. Я, честно сказать, это плавучее средство в глаза не видел. Кто меня с ним познакомил? Убей, не помню. Периодически он появлялся в дверях нашей квартиры, мы шли и жадно напивались, обсуждали какую-то фигню постоянно, пили дешевый портвейн, закусывали вареной колбасой. Душевный был товарищ. Однажды он приехал с подружкой, ментально они ничем не отличались. Да и вообще, мне показалось тогда, что они — единое целое, удивительная была парочка знакомых.

И был у этого товарища мопед какой-то древний, на котором он обычно и приезжал. Однажды мы торопились и он предложил подвезти. А я, надо признаться, жуть как не люблю “технику, что меж ног”. Но тут что-то не сработали рефлексы, я уселся на этот недомотоцикл. Товарищ выкрутил ручку газа до упора и мы поехали. Надо заметить, что больше ручку газа он ни в какие другие положения не переводил, не взирая на препятствия. Мы как настоящий гоночный болид-звездолёт один за другим преодолевали бордюры, криками отпугивая людей и собак, расчищали себе дорогу среди газонов. Тогда я ещё не умел молиться, но мне казалось, что я чувствую, как мои волосы становятся седыми.

Не люблю мопеды.

Это очень трудно — взять и полюбить тебя,
И подойти, вцепиться сердцем в сердце,
Вдруг, распахнув глаза, в преддверии зимы
Кричать тебе о том, что лето за горами.
Куда, куда мне сбросить камень с плеч,
В какую пропасть скинуть тяжесть взгляда?
Я по трамвайным рельсам отгулял уже,
Пятнадцать лет я душу рвал про светофоры.
Теперь пора уже на юг, от рук кривых своих
Отбиться, отлететь и с грязью на дороге
Смешать тебя, и жизнь, и ясные прогнозы,
Ведь я не смог бы жить с тоскою позади себя.

Дело было в 45-ом. Гитлер тяжело вздохнул, закрыл папку с секретными чертежами, выпил яду, просунул голову в петлю, спрыгнул с табуретки, одновременно выстрелив себе в голову. Веревка оборвалась, пронзённое смертельной тоской тело Адольфа Шикльгрубера упало на осиновый кол. Ева Браун всплакнула и опустила голову в ведро с серной кислотой.

Спустя некоторое время наши победили. И вместе с победой нашим достались секретные чертежи очень хитрого устройства, весьма нехило зашифрованные чертежи. Но сильна была наша наука, спустя некоторое время чертежи расшифровали и оказалось, что представлен на них автобус последнего поколения, который Германия расчитывала продавать в Африке после своей победы. И начали массово производить эти автобусы в СССР и по сей день миллионы людей вынуждены переживать “персональный холокост” дважды в день. Назвали их Пазиками. Я думаю, что это была месть Гитлера за голову Евы Браун в ведре с кислотой.