Судьба человека вплетается в судьбу города. Город отпускает человека навсегда,только когда выпьет всю его кровь. Он рисует ей новые кварталы, размечает дороги, строит на костях человека новые дома. Поколение за поколением срывает кожу с рук и мясо с костей, чтобы городу не было скучно. Люди рождаются, чтобы снова родить, чтобы помнить о тех, кто уже купил себе надгробие на могилу. Которая за городом, за погнутым заборчиком. Дай Бог, чтобы тело положили под крест. Город будет посылать цветы и хлеба кусок, водочки стопарь и немного тёплых слов. На юбилей, раз в год. Первые пять лет, чтобы дух покойника покинул с миром царство живых.

По венам города струится тяжёлая ржавая кровь. Весь день она носит тельца из конца в конец плотоядного организма. Сквозь потёртые глазами стёкла грохочущих машин человек видит, как жизнь исчезает в глотке мегаполиса. Город не спит, город горит по ночам, город запасает тела. А человек каждый день клянётся себе, что завтра будет новый день, не такой как все, мало похожий на чудовищное вчера. Ведь сегодня уже было лучше, правда? Город мигает светофорами в такт мыслям сотен потускневших душ. Листайте календарь, покупайте билеты, ваш поезд скоро подойдёт. Вагон в будущее – без города – в голове состава, рядом с паровозом вашим, что стоит на соседнем пути.

Город корни пустил на века, он пришёл на эту землю, как и все они – навсегда. Он шептал горам, что будут здесь только он и они. Он ткал полотно сказочного будущего, растекаясь окрест деревнями и сёлами. Расступились леса, реки дали сковать себя, как глупые доверчивые дети. Вгрызаясь в нутро вчерашних друзей, город вступил в законные права, всё крепче цепляясь за пространство. И вот уже миллионы людей, десятки тысяч домов, сотни и сотни пульсирующих промышленных сердец навсегда стёрли из логов вселенной былое о здешних местах. Город плавит в однородное нечно всё, что способен втянуть в свои пределы. А потом ест, без остатка.

Жизнь в городе скоротечна и проста. Ещё вчера пелёнки, молоко и бессонные ночи, а сегодня уже вторая жена. А Иринка даже не помнит тебя, у неё давно плохо с головой. Город подобрал её, когда она перебегала дорогу. Ещё один момент, о котором трудно вспоминать на трезвую голову. Не так много осталось времени до момента, когда ты будешь стоять у зеркала, разглядывая седые виски, не замечая за спиной что-то, похожее на удачу, которое покончило с собой. Оно смотрело в окно, оно видело небо над городом твоим, и ждало тебя.

Ты слишком хорошо будешь помнишь, как город познакомил тебя с Анютой, как в первый раз тебя выносили из общаги, как город бережно вёз тебя в тёплом автобусе домой. И как сильно хотелось колбасы и конфет будут помнить даже твои нелепые друзья из соседнего двора. Пройдёт всего лишь двадцать лет и ты будешь стоять у того самого зеркала, в своей ипотечной квартире, босиком, с красными глазами и бутылкой текилы в руке. Ты будешь запирать в ванную дверь изнутри, потому, что ты не алкоголик. И будешь раз в год писать в своём блоге, что ты много раз мог стать начальником, но не стал. Потому, что не решился.

А решиться на что-то очень легко, человек в целом лёгок на подъём. Каждую пятницу город читает мысли множества людей, о том как они с понедельника бросят курить. Сотни человек каждую неделю начинают новую жизнь и готовы буквально на следующей неделе записаться в бассейн. Миллионы обещают себе бросить всё, сесть в поезд и уехать к морю. Вот прямо завтра, взять с собой только паспорт и кредитную карту, зарезать насмерть прошлое ради светлого будущего, сказать Наташке, что любил и ускакать навстречу закату на белом коне, в развевающейся по ветру белоснежной рубашке. Но мегаполис не для того покупал все эти души.

В субботу «город просыпается, город умывается, заваривает кофе и чай»*. Жизнь ласково, стараясь не ранить тонкую душу городского жителя, преподносит ему реальность, которая выглядит тем суровей, чем трезвей голова. А ведь ещё вчера были закат, белый конь и жизнь у моря. Весь мир лежал у ног, просил взять его и жить с ним счастливо до конца, до самых последних дней. Если бы вечность могла рисовать, смешивая краски с безысходностью на палитре убогости, она рисовала бы город. Тела с потухшими глазами, растворимый кофе и кухню с кафельной плиткой на любом из самых беспросветных этажей. Ежесубботние похороны себя. Одинаковые похороны одинаковых людей в городе, который жаждет жизни, но приносит только смерть. Каждое воскресенье, гладя сорочки и блузки, чтобы пойти в понедельник на работу красивыми трупами, люди говорят себе: «Вот если бы не…» Именно так начинается заупокойная молитва по человеку в двадцать первом веке. И город никогда не устанет говорить «Аминь».

Я сегодня понял, почему «понедельник начинается в субботу».

* Слова из песни Геннадия Лихвана.

В тот год город не был похож сам на себя. Я знал его другим, память рисовала мне красивые картинки, я слышал голоса и видел красивых людей, они смотрели на меня из детства. Реальность же разбивалась о стены квартиры. Мой город давно развалился на кусочки. Как будто почти готовый пазл смели со стола в приступе бешенства. Я долго ползал на коленях, скуля о коварной судьбе, в попытках собрать разлетевшиеся картонки в кучу. Однажды я решил поступить правильно, разогнуть спину и застыть в нелепой позе возле столика. Потом выйти в город.

А ведь могло быть и хуже, думал я, стоя возле двери. Чем ближе к полу, тем виднее картинки. Проклятые кусочки картона сводили бы синапсы с ума, я мог бы пить алкоголь, валяться на ковре и скрести по нему лицом. Или я застрял бы возле столика, раз за разом примеряя не тот кусочек неба к дурацкой земле. Я мог бы сойти с ума, где-то между кухней и туалетом, подняв с пола кусочек пазла с тремя пупырышками. Где-то ближе к концу проклятого пазла. А на столике не оказалось бы такой дыры. Там могла бы оказаться дырка только с двумя пупырышчатыми штучками. Я бы чокнулся, это точно.

Я видел однажды, что люди на самом деле сходят с ума. Соседка наша часто приглашала гостей. У неё была сестра, и брат был. Как-то мы с братом тем стояли на площадке, я курил сигарету, представляя себе, что она это город наш, а табак это мы, и как космос – или что там в вышине – курит нас, задыхаясь от зловонного дыма, не в силах отделаться от вредной привычки. И тут он сказал, что давно не видел сестру. Я не удивился. Сестра эта давно не находила себе места в жизни. Однажды, думал я, она сядет в поезд и уедет в Новый Уренгой, потому, что там тундра и медведи, муксун и олени, и там нет ни одного родственника. Через неделю он зашёл ко мне, молча жахнул полтишок и попросил набрать ноль-три, девять-один-один или ещё какой-то сто-двенадцать. Потому, что он сошёл с ума. Соседка моя была людоедкой и скормила друзьям его сестру.

Я закрыл дверь квартиры. Два оборота ключа и между мной и пазлом потеряна связь. Я стоял и думал, что если я прямо сейчас выброшу ключ в мусоропровод, мне больше не нужно будет ползать на пузе, собирая из маленьких кусочков большой. Зачем он вообще мне нужен? Что такое откроется моим глазам? Я получил эту адскую коробку на мой первый юбилей – один день. Мама родила меня, будущие ненавистники – а тогда ещё её друзья – подарили ей коробку с пазлом. Мы верим в то, что сын твой будет семи пядей во лбу, без денег, жены и машины и будет собирать красивую картинку из некрасивых кусочков, когда ему будет страшно пожалеть себя. Как бы говорили они. И не вложили оригинальный снимок в коробку, за что я всех их очень сильно люблю.

Я жил тогда на третьем этаже. Спускаясь вниз на лифте, я думал о том, сколько же ступенек до первого этажа? 90? 100? 120? Почему это должно меня волновать? Я всего лишь решился выйти в город. Какая разница, сколько ступенек до ада, если лифт ведёт в тот же самый ад? В тот год стояла жара, градусов 40 в тени, измочаленное Солнце мстило за то, что все любят Луну, поют романсы и влюбляются под лунным светом. Я вышел из лифта на первом этаже и повернул в сторону лестницы. Пять ступенек до первой площадки, два пролёта до этажа. 30 ступенек. Ещё 30 до третьего. Кажется так. Я постоял возле двери в квартиру, подумал, а не махнуть ли мне на вокзал? Взять билет в Новый Уренгой и прощайте домофобия, дромофобия и никтофилия? Мои лучшие подружки, как я без вас.

Я вышел в город в тот год. Мой дом сожительствовал со стоянкой, мог бы изменять ей с моей первой работой, так до неё было близко. Карликовые деревья возле дома. Кажется, только они и были рады раскалённой сковородке в синем небе. Когда я шёл домой с работы, я закрывал глаза. Алкоголь, который я пил, помогал видеть другой мир. Ноги сами знали, где квартира, они там знали каждую тропинку. Но тогда я вышел в город, чтобы снять очки и смело посмотреть вокруг. В миопии слабой степени есть свои преимущества. Ты вполне способен не натыкаться на столбы, не выбегать с радостными криками навстречу машинам, зато ты не различаешь лица людей. Всё, что нужно, это держаться вот этого тротуара, пройти мимо вот этого забора, повернуть вот к этому магазину. В тот год  я открыл знакомую до боли дверь, с мутным расписанием работы на её стекле, вошёл внутрь и в последний раз купил пазл.

Москва приняла меня, осветила морду рекламными огнями, прижала к людям в метро. Столица не издевалась надо мной два года. Я вышел из метро, обогнул нелепый магазин с дурацкой вывеской «Домашняя еда» и пошёл в гостиницу. Чистые улицы и полное отсутствие снега. Четыре градуса ниже нуля повисли на термометре в погодном виджете. Каждый, кто бывал в Москве в командировке, знает гостиницу «Измайлово». Я прошёл внутрь корпуса, где жить мне предстояло две недели. «Гамма» налево, «Дельта» направо. «Нам запретили принимать деньги внизу,» – сказал голос девушки-кассира в телефонной трубке. Пришлось тащиться на третий, неведомый мне в этом здании этаж, чтобы заплатить за номер. Какая разница, где получать деньги?

Я увидел Москву первый раз около десяти лет назад. На Красную площадь попал только спустя два месяца по приезду. Это был период провинциализации главного города страны. Дефолт 98-го года многих заставил подумать о будущем. Будущее же, по убеждению провинциалов, жило исключительно в Москве. Там были деньги, власть и удовольствия. Для некоторых «много, нахаляву и круглосуточно». Я в это число не входил; я умел немного программировать, немного играть на гитаре, немного делать аранжировки. Замечу, что за тот год, что я провел в Москве, мои навыки существенно не изменились. Знакомства, тогда приобретённые, так же не имели продолжения. Зато пришла трезвость: надо получить высшее образование.

Последние несколько лет я бываю в Москве исключительно по учёбе. И уезжал из неё, чтобы учиться. :) Я люблю и ненавижу этот город одновременно. Достопримечательности давно меня не интересуют, музеи не вызывают энтузиазма. Я понял некоторое время назад, что самое интересное в любом городе — люди. Я не поеду в Сочи, но поеду в Одессу, ибо там живёт Катенька. В Питере Димон и Андрюха, а в Нижнем Новгороде никого. Город, в котором я никого не знаю, не существует. :) Москва же реальна и наполнена смыслом: здесь много друзей и знакомых. Люди, которых я когда-то знал по аватарам в блогах, предстали предо мной в живых лицах. Почти все они «понаехали», почти никто не уехал.

Москва цепляет, Москва вызывает рвоту, Москва вдохновляет, Москва развращает, Москва вряд ли меняет людей. Я буду скучать! До следующей встречи.

Прогулка по городу, в весьма морозный день. Весь альбом здесь.

Golden Trees

Hammer-work