Я иду уже давно. Однако поступь моя особенная. Бег пешком. Не спортивная ходьба, а экзистенциальный топот. Я, помнится, вошел в вагон (избитый образ), ехал двадцать три часа. А потом решил сорвать стоп кран. Я вышел в тамбур, посмотрел в окно. Протянул руку к стоп-крану и дернул его вниз. Мой бег остановился, перед взором моим пролетали вагон за вагоном, я слышал, как ревут колодки, стирающие в кровь тела о железные души колес. А я стоял на месте, вцепившись в стоп-кран. Состав вдруг кончился, я увидел красные огни последнего вагона перед собой. Поезд остановился. Я отпустил ручку стоп-крана и побежал назад. Я ворвался в город, пронзил его насквозь, мои ноги несли меня вперед. Белинского, дом, квартира. Как сумасшедший я стучал во все окна.

Она открыла дверь, она былая мне не рада. Я бормотал про стоп-кран, поезд, будущее и прошлое. Я сел рядом с ней, упал лицом вниз и два часа, моих два часа посреди ночи я молчал. Голоса, голоса, пьяный шум. Я оторвал себя от неё: автобус, дорога, Челябинск. “Прости, я всё сделала не так.” Ничего. Я сел в трамвай. Ранний тихий шум почти проснувшегося города. Вокзал, автобус. Всю дорогу мой мозг взрывало молчание моё, буквально полчаса назад я был последним дураком на Земле. А ведь я и в самый первый раз не сказал того, что должен был. Мужик? Мужик. Неформал. Ждал, когда она сама задаст вопрос. Её глаза умоляли, но она так и не спросила. И сразу всё пошло наперекосяк, и продолжалось вкривь и сердцу вкось. В Челябинске я знал, что всё кончено.

Сидел как-то, разглядывал разные клиенты для блогов. И не понял одного: почему нет возможности опубликовать один текст сразу в несколько блогов: например, в WP, LJ и Blogger одновременно? Вот хочется мне вести одинаковые блоги сразу в трех местах. Ведь реализовать такую функциональность достаточно легко.

p.s. Пробный кросспостинг.

Как-то представилось мне, что заболею я. Начнётся это как-то так легко, романтично: больничный, молодая врачиха в коротеньком халатике, уколы в попу, её строгий и нежный взгляд. Потом мне станет хорошо, отпустит боль, я начну засыпать и увижу, как огромные мутанты бегают по полю, изрытому воронками от снарядов и бросаются старыми ламповыми цветными (пожалуй, хватит) телевизорами и издают при этом такие крики, что мозг взрывает. Иногда я буду распахивать глаза и понимать, что взмок напрочь, что с кровати пот капает на пол. Потом наступит утро. И вдруг мне станет хуже.

И увезут меня в больницу на скорой помощи, воткнут мне в вену иглу, по которой потечет жизнь? глюкоза? смерть? и я буду думаю о том, как привезут меня в больницу, бросят, как бревно на операционный стол. Тут я испугаюсь, мне начнут давать наркоз и я с ужасом буду думать о том, как он начнет действовать и я начну болтать глупости. А если я выдам свои тайны? А если я признаюсь, что её люблю? Ужас!!!! Потом я отключусь и увижу белый-белый свет в конце тоннеля. И я уже почти дойду до конца, как меня за сердце потащат назад.

Я услышу “пик, пик, тук-тук, тук-тук” и открою глаза. Белый потолок и боль во всю грудь, я прикину, что выжил, что операция длилась 18 часов и я пережил две клинических смерти. Представлю, как в холле больницы не спали и переживали за меня родные, слезы навернутся на глаза. А через пару часов в палату ворвутся мама, папа, сестра, полоумные, но такие близкие друзья с апельсинами, цветами и музыкой. Я буду тупо и радостно улыбаться, они будут задавать кучу вопросов, а я буду просто смотреть на них счастливыми глазами и молчать.

Потом меня выпишут, я приеду домой, выйду на балкон. Будет поздняя весна, уже будет цвести сирень и яблони, я буду дышать полной грудью и порезанное сердце будет стучать ровно, радостно. Ведь я буду жив, и жизнь будет прекрасна!

Привет. Не писал давно, кончились чернила. Затупился паркер. А простой шариковой ручкой писать тебе не могу, душу съедает она. В чернила же я всегда могу подмешать чувства, суровую мужскую слезу или просто любовь. И на бумаге они оживают, бумага начинает дышать и строки выстраиваются красиво и поэтично. Ведь я направляю их к тебе, пусть расскажут и покажут, что без тебя нет света, и весну нам с псом не пережить.

Дождь все эти дни, Мари, земля смешалась с небом. В этой грязи я не вижу зелени на деревьях, я не вижу даже следов пса, лишь поводок в моих руках указывает на его существование. По обочинам громоздядся большие серые пятна, иногда они вспыхивают и исчезают. Я уже ничему не удивляюь, Мари, меня уже не пугает солнечный свет в два часа ночи. Ты спросишь, я ведь знаю, почему я не спплю. Ответить трудно, но я постараюсь.

Сначала я думал, что всё умерло. Я выходил из дома (этот проклятый дождь идет уже второй год), закрывал дверь и оказывался по ту сторону добра. Я не видел лиц, мимо меня проходили существа, я узнавал их по походке, по движениям рук, слышал их голоса, но что я мог сказать, если я не видел глаз? Я шел на работу, вокруг меня шевелилсь дома, мимо проносились светящиеся серые пятна и без остановки лила с неба вода. Подходил к зданию, где я работал уже пятнадцать лет и не мог открыть дверь, Мари, не мог.

Я возвращался домой, там я мог видеть глаза моего пса, слышать его радостный лай. Камин и теплый плед стали моими друзьями, я много думал о чём-то, забывал об этом, пытался записать, но, ты знаешь, ведь занкончились чернила. Эти треклятые чернила и дурацкий паркер. Потом пропала бумага, и я начал писать глазами на стенах, в моей голове родился огонь. Когда я ложился спать, буквы светились в темноте. Вскоре я перестал выходить из дома.

Сегодня мой доктор сказал мне, что я сошел с ума. Мари, я без тебя сошел с ума. Я попросил чернила, паркер и бумагу. Долго сидел за столом, наблюдая, как за окном всё тот же дождь заливает улицу, позвал пса. Тот радостно замахал хвостом и ткнулся холодным носом в мою ладонь. Я попросил его, чтобы он написал тебе письмо. Я сам не смог.

Мари, я хочу, чтобы кончился дождь. Поэтому я не сплю.

Я садился в поезд и ехал, ехал, ехал… Колеса стучали по рельсам, рельсы били по шпалам, звуки дороги отзывались в сердце, тук-тук. Любил постоять у окна, провожая взглядом провода. Лишь спустя годы я обнаружил, что на снегу вдоль всего леса разбросано множество следов. Видимо, то зайцы, лисы и прочая живность развлекались, бегали так вокруг леса и смеялись, бросались снежками и катались с пригорков. В болотах в это время замерзали лягушки, ужи клялись навсегда свалить из этой дыры, а медведи тихонько сопели, весьма довольные. Над этим всем мой взгляд и полет моего интеллекта, из которого мысли выбрасывались без парашютов, прямо на деревья. Их тела разрывало в клочья, останки падали в снег, на радость голодным волкам. Мыслишки отчаянно махали крылышками, но их тут же пожирали ястребы. Это не жизнь, это ад на земле.

Я заходил в купе, заказывал горячий чай. Проводница с грустными глазами и злым лицом приносила кривой подстаканник с воткнутым в него гранёным стаканом, бросала на стол сахар и мрачно ждала денег. Я лениво доставал копейки, с интересом наблюдая, как она сдерживает хамство, и, когда она уже была готова нагрубить, отдавал ей деньги. Она сметала их со столика и уходила, за ней тянулся шлейф плохого настроения. Она приходила в свое купе, замахивалась дверью, доставала пузырек и резким движением опрокидывала внутрь пятьдесят грамм. Садилась и плакала. А может, ревела. А может, заходилась в тоске. Не знаю, может радостно смеялась, ведь она проводница, нелегкая занесла её на железную дорогу. Иногда она думала, что любит поезда, иногда она просто не могла думать.

Я ехал сутки, внимал окну, говорил с соседями по нарам. Читал книги и слушал попсу, что транслировал паровоз в динамик. Иногда выпивал, иногда не выпивал. Иногда мне было жалко проводницу, я думал о том, как страдают её дети, которые не видят маму по несколько дней. А если мама следует по маршруту Москва-Владивосток? Ведь это шестеро, а то и семеро суток в одну сторону. А муж, как же муж? Иногда я погружался в книгу, наблюдая краем глаза, как проносятся мимо поезда города. А может, это поезд проносился мимо городов? Мне кажется, вся жизнь моя такова: если я в поезде, то жизнь проносится мимо меня, если я на перроне, то я проношусь мимо жизни, в очередной раз испытывая судьбу, бросая всё и не ожидая ничего.

Я выходил на перрон вокзала Свердловск-пассажирский, вдыхал тяжелый, насыщенный кислородом уральский воздух. Брал сумку в руки и двигался в город, загоняя под кожу, прямо в вену, его суету, лица людей, громкие голоса торгашей, втаптывал грязь, смешанную с тушками картонных коробок в невидимый асфальт. Мне казалось, что город молчалив и угрюм, не взирая на гвалт, стоявший вокруг, я здоровался с ним, пожимая руку-поручень трамваю. Вагон уносил меня по кровеносной системе мегаполиса, его кровь била мне в голову. Лица людей источали озабоченность, она обволакивала, залепляла глаза, я пытался смахнуть серость неба с глаз, которое смотрело на меня сквозь грязные стекла трамвая.

Я приходил домой. Открывал дверь. Вносил себя в свое жилище, открывал форточку, садился за стол. Доставал сигарету, но, как всегда, не находил спичек, потому что уезжая, я всегда забирал последний коробок. С сожалением помяв сигарету в руках, я бросал её в пустую пепельницу. Она ложилась, изломив тело. Я вставал, выходил на балкон и долго наблюдал, как во дворе зачем-то суетятся люди, проезжают машины, стоят голые деревья и кругом грязный снег. Соседи махали мне рукой, я вяло отзывался в ответ. Я знал, что вечером придут Серега с Оксаной, мы будем до утра тревожить трупы и маять души. По утру мы с Серегой выпьем по пиву и я провожу их до остановки трамвая. Это будет дежа вю, до боли в сердце. Похоже, я пропустил свой поезд и сел не на тот. В который раз.

Мы переехали в тот дом не случайно. Прошло несколько лет, прежде чем мы это поняли. В те годы не селили людей просто так. Оказалось, что все жильцы нашего дома — бывшие родственники человеков, так или иначе живших в прошлом по-соседству, на одной площадке или в соседних подъездах, неважно. Главное — рядом. После переезда мы попали в соседи к трем семьям: справа, слева и напротив.

Лифт скорее не работал. Часто приходилось видеть, как сосед по подъезду, он же работник местного бюро лифтового хозяйства, постоянно что-то чинил, повиснув в проеме шахты. Его малолетний сын обычно находился рядом, с угрюмым видом уткнувшись в игровую консоль в руках, изредка подавал отцу необходимые инструменты. Его смешные сорочки со странными зверьками в качестве рисунка надолго запомнились всем, кто жил в том доме.

- Привет, Мыхалыч! - привычно произносил я в сторону лифта, поворачивая в сторону лестницы. В глубине шахты эхом отзывалась его взаимность. Я улыбался и выходил на улицу. Обычно мою улыбку первой видела баба Маня, которая служила дежурным фотоаппаратом у подъезда. Она всегда знала, кто, где с кем и как, а главное — почём дровишки и почему. Её можно было включить одним простейшим вопросом про погоду, а выключить уже было нельзя. Большинство жителей это знало и старалось молча, жестами поздороваться с ней и как можно быстрее удалиться по своим делам.

Наш двор, в котором вырастили эти соседские дома, был весьма уютен, пах тополями, которые нависали над тропинками и звучал, как правило с утра до вечера, детскими голосами. В дальнем от моего дома углу двора приютился магазинчик, который продавал не пиво, водку и сигареты, а цветы, нежность и участие. Что для меня так и осталось загадкой, так это стремление людей со всех концов города купить букет цветов именно здесь, у нас, хотя подобных магазинов было немало по всей округе. Особенно это задевало бабу Маню, которая без конца сетовала на то, что за хлебом ей приходится ходить через дорогу. А мне доставляло особое удовольствие наблюдать за счастливыми лицами молодых людей, нежно обнимающих букеты, погруженных в мысли о предстоящих переживаниях, о свидании с любимой девушкой. Эх, где мои шестнадцать лет? :)

Так и сегодня я вышел из подъезда, махнул рукой бабе Мане, которая уже было открыла рот, чтобы включиться, однако я сделал вид, что мне позвонили, достал из кармана телефон и она, разочарованно моргнув три раза, успокоилась. Я пересек двор, зашел в магазин, купил букет цветов и поехал на кладбище. В автобусе на меня нежно глядела молодая девчонка, завидуя женщине, к которой, как ей казалось, я ехал, чтобы сделать её счастливой. Выходя из автобуса, я подмигнул ей и она вспыхнула улыбкой, слегка покраснев. Я вышел в улицу и направился к церкви на погосте, купола которой напоминали вечно горящие за упокой свечи.

Привет, душа моя. Привет. Сегодня день, числом 4, когда я больше не встретил тебя в нашем доме. Да, да. Открыл дверь, переступил порог и до глубокой ночи бродил по пустоте, натыкаясь на невидимые вещи. Что-то вокруг меня рушилось, падало вверх, говорило голосами, причитало псалтирью. Мне казалось, что я вижу свет в окнах, но это были любопытные демоны. Что, что случилось? Я поранил душу о сочувствие, и время, как оказалось, не лечит. Когда я смог видеть, я увидел твою могилу, и имя твое на гранитном кресте. Знаешь, я учусь, да-да! Я снова учусь думать, видеть, ощущать. Баба Маня мне помогает, правда. Только я часто попадаю ножом по пальцам, забываю вещи в автобусе, не выключаю свет и оставляю воду молоть чепуху. Потому, что я одинок.

Пятнадцать минут, каждый день. Букет цветов. Это мои пятнадцать минут, короткий отрезок жизни, которой не было, нет и не будет. Устало возвращаясь домой, я присаживаюсь рядом с бабой Маней на лавочке около подъезда, закуриваю сигарету. Я начал курить после её смерти. Потому, что курила она. Я полюбил цветы, я принес в дом кошку, я научился варить кофе, я стал много гулять, я читаю Кафку, я пишу стихи.

- Баба Маня, закуришь?

Когда-то давно на ближней планете недалекой галактики я сидел в небольшой забегаловке, окна которой выходили на межгалактическое море. Зеленого цвета свет разъедал темень вокруг, проникая в помещение тускло, но уютно, освещая фотографии давно умерших посетителей, некогда знаменитых, но тоже смертных. Входы в кафе были расположены снизу, отдельно для каждого столика. На входе нужно было просто продать душу владельцу заведения, заглянуть лицом в сканер на стене, и скоростной лифт за 1 секунду доставлял тебя к столику. Чудо-техника. Благодаря зеленого цвета свету моря посетители за соседними столиками друг друга не видели.

Фирменным блюдом заведения были жареные на плутонии кусочки колбасных метеоритов, падающих на Сырную Планету, необычайно вкусные, которые обязательно нужно было запивать морской водой. Напиток постепенно растворял сознание, кусочки метеоритов заглушали инстинкт самосохранения. Среднего душевного порыва люди выдерживали по полтора часа, чуть более воодушевленные два. Большинство погружалось молча, кто-то писал что-то старомодными стилусами на электронной бумаге электронными чернилами, кто-то кругами ходил вокруг столика, изредка поднимая стакан, чтобы запить очередной кусочек волшебной еды.

Я съел сразу всё и залпом выпил море. Надеюсь, она получила мою фотокарточку.