- У меня очень холодные руки, - говорила она. - Возьми, потрогай. - и протягивала их в мою сторону. Я прикасался к ним пальцами, ощущал дикий холод. Мне казалось, что снег идет перед моими глазами. Я говорил ей, что нужно беречь тепло и дарил ей теплые варежки каждую осень. И банку вишневого варенья.

Она не носила их. Говорила, что они ей очень нравятся, а я находил их в мусорном ведре. Они скорбели о людской черствости, небрежно прикрытые картофельными очистками. Варенье она всегда отдавала соседям. А мне врала, что съела его.

Она приходила домой, включала свет. Проходила в спальню, снимала с себя кожу, одевала душу. Вздыхала, закуривала тонкую сигарету и шла на кухню. Там она смешивала алкоголь с тоской и легким броском пермещала себя в гостиную.

- Привет.

Однажды она приняла варежки от другого. Он стал дарить ей джем из кумквата. А я очень нелепо смотрелся на их фоне со своим дурацким вишневым варевом. Она стеснялась здороваться с моим эго. Она перестала протягивать мне руки.

Так кончилось лето.

Я был привязан к городу, к его не горящим фонарям и притихшим в суете веков скамейкам, окаймленным чужими мыслями. На клумбах напротив жили чудеса, над ними порхали красивые мечты. Я приходил в парк вечерами, с зонтиком, у которого ручка загибалась буквой “C” лёжа, его длинный носик удобно упирался в тропинку. Размеренно переставляя ноги в такт музыке Вселенной, я придерживал бегущий под ногами песок зонтиком, отталкивался всем телом и шел дальше.

Я был привязан к людям, в этом городе их было много. Разные лица с восхищением смотрели на небо, с которого сыпались благости. Так бывало по утрам, когда я отправлялся в кафе за круасанами. Мы сталкивались с людьми в одно и тоже время, в одним и тех же местах. Может это странно, но люди здоровались со мной, приветливо махали руками. Мы останавливались иногда, смотрели друг другу в глаза и говорили по душам, тонкие потоки любви связывали наши миры, по ним туда-сюда сновали замечательные образы. Иногда люди нежно брали их за руки и уводили в реальность. После этого мы пили кофе, испытывали счастье и пели.

Я был привязан к вещам. Они ранили мне сердце, когда ломались, я плакал, когда мне приходилось их выбрасывать. Их было много, но любимых всего несколько. Больше всего я любил компактный генератор душевной тоски. Он был просто необходим для того, чтобы не сойти с ума от счастья в этом чудесном городе. Одно нажатие кнопки приводило к творческим запоям на неделю. Чудесный был приборчик, жаль, что однажды он ушел от меня к другому счастливому человеку. Я был против. Но я слишком слаб духовно, чтобы давить на других и добиваться своего. Я их видел потом в парке, вид счастливого человека не оставлял сомнений: прибор до сих пор работал исправно.

Я был привязан к ней, когда ожиданием была вся жизнь. Я с ума сходил всё это время рядом, смотрел на неё, изредка отходил за спину и никогда не стоял на пути. Но я слишком часто ходил в парк, и не заметил, как она исчезла, а то, что я видел её профиль — он был выжжен в моих глазах. Я приходил к реке, вникал в потоки, в которых плыли золотые рыбы, просил себя больше никогда не думать о ней и тут же думал о том, чтобы не просить себя об этом. Я не знаю теперь, где она и с кем.

А всё потому, что я был. А сейчас я небыль.