Мои родители уехали на север в 1983 году. Ибо так было надо. Иначе бы не жили вместе уже давно, родня такая. Вышли они на поверхность, отсыпанную песком посреди болота, под названием “вокзал города Лангепас”. В то время вокзалом это нельзя было назвать. Я плохо помню детство, но мне врезалась в память картина: какие-то снопы железобетонных плит, жесткий мороз и костры, вокруг которых греются люди в ожидании поезда. Вроде как была какая-то деревянная будка, в которой продавали билеты, но я этого не помню.

В целом поезда ходили плохо, поскольку прямо от Тюмени начинались тепловозы и однокалейка. Если состав чуть выбивался из графика, то поезд опаздывал не на один час. Я помню 12-ти часовые опоздания. Летом это было прикольно, поезд часами мог стоять в каком-нибудь кармане, по-этому люди не терялись, собирали цветочки и, если рядом оказывался пруд, даже купались. В июле, как правило, стояла одуренная жара, градусов под 40, в вагонах было дышать нечем. А если вам, не дай Бог, удалось попасть в один поезд с вахтовиками! Лучше не надо.

Часто можно было увидеть ноги, торчащие с третьих полок, ибо с местами в то время, когда мы ездили, всегда были проблемы: на каникулы да с каникул народ вез детей. Жареная курица, вареные яйца и огурцы с помидорами. Типичная еда путешествующих. Ещё помню трехэтажные (или двух?) алюминиевые кастрюльки с тарелками, которые таскали мрачного вида работницы ресторана, кушать сие было трудно, но иногда, насколько я помню, родители покупали. Поезда называли “бичевозами”. Согласно санитарно-гигиеническим условиям проезда.

А ведь были уже восьмидесятые, талоны и дефицит. Например, в Лангепасе невозможно было купить майонез, по-этому родители всегда везли целую коробку стеклянных баночек сего продукта производства свердловского жирокомбината. Вкуснейший, скажу я вам, был майонез, до сир остается для меня эталоном. Ненавистники советского строя всегда, почему-то, в качестве доказательства полного уродства той жизни приводят в пример колбасу из туалетной бумаги, которая якобы производилась в СССР. Они жили в другом Союзе, видимо, потому что это сейчас колбасу делают из использованной туалетной бумаги, которую мы за деньги завозим из Европы. В общем, благодаря экономической системе СССР, из отпуска у нас, как правило, набиралось по многу мест багажа. Рекорд, насколько я помню, на нашу семью — 14 мест, не считая двоих детей.

По прибытии в Лангепас, народ вываливался из вагонов и бежал. А бежал потому, что автобусов, как правило, на всех не хватало. А до города 10 с лишним километров. А ещё 14 мест надо дотащить и впихнуть в общественный траспорт. По-этому каждое возвращение домой было подвигом. Маленьким, но подвигом. Зато как было приятно оказаться дома, увидеть огромные глаза Фани, нашего кота, который обычно встречал нас под потолком, на антресоли шифоньера. Я до сих пор с нежностью вспоминаю нашу квартиру в деревянной времянке. Она было очень уютной, не в последнюю очередь благодаря стараниям моей мамы. После переезда в КПД я ещё долго, по привычке, из школы уходил в старую квартиру. Очнувшись уже на половине пути, я ухмылялся, вспоминал скрипучий пол деревяшки и как мы горели три раза. И деревья, которые я садил рядом с домом и которые, к тому времени, уже поднялись до второго этажа. Поворачивал назад и шел домой.

Снаружи здание было выкрашено в яркий, до боли в глазах, оранжевый цвет. Слегка сужаясь к левой стороне, оно примыкало, чуть пододвинувшись на уровень проулка, к популярному кафе “Минутка”. Вход в это солнечное строение был один, находился он в той части, где обычно спал Вася, всеми любимый, огромный сибирский кот, неизвестно как попавший в 50-градусное пекло. Дверь сильно выделялась на теле здания, ибо почему-то пялилась на Васю своим циклопским глазом абсолютно черного цвета.

Внутри же, как это ни странно, был оборудован зал круглой формы, вопреки геометрии самого здания, с сидениями амфитеатром и сценой в середине. От жизнерадостного внешнего цвета здесь не осталось и следа. Серая ткань сидений и затертая же серая поверхность сцены. Тусклый свет трех фонарей по разным углам вдали от сцены создавали полумрак и казалось, что воздух осязаем и он тоже серового цвета.

На сцене стояла медицинская каталка, в которой сидело туловище живого человека, подключенное тонким проводом жизни к капельнице с ровно-зеленого цвета жидкостью, которая раз в минуту маленьким шариком устремлялась к руке.

Сидения первых двух рядов были наполнены зрителями. Около двух десятков женщин разного возраста, но ближе к интервалу в десять лет от сорока до пятидесяти, стайка мужчин в левой части от сцены и шесть-семь девчонок позади туловища, прямо напротив женщин.

Все эти люди были чем-то похожи, как будто их рисовал один художник с двух, максимум с трех натурщиц. Казалось, что для мастера было крайне трудно вписывать различия и он не очень старался. Мужчины выглядели сочувствующими, женщины непреклонными. Девочки вот только, как перестали плакать.

Рядом с туловищем стоял величественный мужчина, преклонных лет, с очень красивой сединой в голове. Он находился за кафедрой, в рукой держал небольшой деревянный молоточек очень изящной работы.

- Гордеев. - произнес он и указал молоточком в сторону туловища. - Начинаем с 95. Шаг - 5.

Удар молотка объявил начало торгов. Руки с табличками взмывали в воздух и тут же исчезали вместе с владельцами оных, растворяясь в воздухе, после того, как удар молоточка фиксировал очередную ставку.

- 30 — раз (бабах!). 30 — два (тыдыщ!). 30 — три! 30 лет, инфаркт!

Туловище содрогнулось, зеленая жидкость устремилась в обратную сторону. На сцену вышла девочка лет двадцати пяти, её нежный взгляд на пару секунд задержался на конвульсирующем туловище. Переломив табличку с надписью “17″, она пожала руку седовласовму мужчине, крепко сжала красивые, тонкие губы и вышла на встречу Васе.