Когда-то давно на ближней планете недалекой галактики я сидел в небольшой забегаловке, окна которой выходили на межгалактическое море. Зеленого цвета свет разъедал темень вокруг, проникая в помещение тускло, но уютно, освещая фотографии давно умерших посетителей, некогда знаменитых, но тоже смертных. Входы в кафе были расположены снизу, отдельно для каждого столика. На входе нужно было просто продать душу владельцу заведения, заглянуть лицом в сканер на стене, и скоростной лифт за 1 секунду доставлял тебя к столику. Чудо-техника. Благодаря зеленого цвета свету моря посетители за соседними столиками друг друга не видели.

Фирменным блюдом заведения были жареные на плутонии кусочки колбасных метеоритов, падающих на Сырную Планету, необычайно вкусные, которые обязательно нужно было запивать морской водой. Напиток постепенно растворял сознание, кусочки метеоритов заглушали инстинкт самосохранения. Среднего душевного порыва люди выдерживали по полтора часа, чуть более воодушевленные два. Большинство погружалось молча, кто-то писал что-то старомодными стилусами на электронной бумаге электронными чернилами, кто-то кругами ходил вокруг столика, изредка поднимая стакан, чтобы запить очередной кусочек волшебной еды.

Я съел сразу всё и залпом выпил море. Надеюсь, она получила мою фотокарточку.

- У меня очень холодные руки, - говорила она. - Возьми, потрогай. - и протягивала их в мою сторону. Я прикасался к ним пальцами, ощущал дикий холод. Мне казалось, что снег идет перед моими глазами. Я говорил ей, что нужно беречь тепло и дарил ей теплые варежки каждую осень. И банку вишневого варенья.

Она не носила их. Говорила, что они ей очень нравятся, а я находил их в мусорном ведре. Они скорбели о людской черствости, небрежно прикрытые картофельными очистками. Варенье она всегда отдавала соседям. А мне врала, что съела его.

Она приходила домой, включала свет. Проходила в спальню, снимала с себя кожу, одевала душу. Вздыхала, закуривала тонкую сигарету и шла на кухню. Там она смешивала алкоголь с тоской и легким броском пермещала себя в гостиную.

- Привет.

Однажды она приняла варежки от другого. Он стал дарить ей джем из кумквата. А я очень нелепо смотрелся на их фоне со своим дурацким вишневым варевом. Она стеснялась здороваться с моим эго. Она перестала протягивать мне руки.

Так кончилось лето.

Я был привязан к городу, к его не горящим фонарям и притихшим в суете веков скамейкам, окаймленным чужими мыслями. На клумбах напротив жили чудеса, над ними порхали красивые мечты. Я приходил в парк вечерами, с зонтиком, у которого ручка загибалась буквой “C” лёжа, его длинный носик удобно упирался в тропинку. Размеренно переставляя ноги в такт музыке Вселенной, я придерживал бегущий под ногами песок зонтиком, отталкивался всем телом и шел дальше.

Я был привязан к людям, в этом городе их было много. Разные лица с восхищением смотрели на небо, с которого сыпались благости. Так бывало по утрам, когда я отправлялся в кафе за круасанами. Мы сталкивались с людьми в одно и тоже время, в одним и тех же местах. Может это странно, но люди здоровались со мной, приветливо махали руками. Мы останавливались иногда, смотрели друг другу в глаза и говорили по душам, тонкие потоки любви связывали наши миры, по ним туда-сюда сновали замечательные образы. Иногда люди нежно брали их за руки и уводили в реальность. После этого мы пили кофе, испытывали счастье и пели.

Я был привязан к вещам. Они ранили мне сердце, когда ломались, я плакал, когда мне приходилось их выбрасывать. Их было много, но любимых всего несколько. Больше всего я любил компактный генератор душевной тоски. Он был просто необходим для того, чтобы не сойти с ума от счастья в этом чудесном городе. Одно нажатие кнопки приводило к творческим запоям на неделю. Чудесный был приборчик, жаль, что однажды он ушел от меня к другому счастливому человеку. Я был против. Но я слишком слаб духовно, чтобы давить на других и добиваться своего. Я их видел потом в парке, вид счастливого человека не оставлял сомнений: прибор до сих пор работал исправно.

Я был привязан к ней, когда ожиданием была вся жизнь. Я с ума сходил всё это время рядом, смотрел на неё, изредка отходил за спину и никогда не стоял на пути. Но я слишком часто ходил в парк, и не заметил, как она исчезла, а то, что я видел её профиль — он был выжжен в моих глазах. Я приходил к реке, вникал в потоки, в которых плыли золотые рыбы, просил себя больше никогда не думать о ней и тут же думал о том, чтобы не просить себя об этом. Я не знаю теперь, где она и с кем.

А всё потому, что я был. А сейчас я небыль.

Мы немного не доиграли, чуток не допили. Взгляд, конечно, уже потерял ясность, но не обрел смелости и достаточной для дерзких поступков наглости. Какая-то невидимая черточка, очень тоненькая нить, но переступить её значит разрушить уютную жизнь. Вот подошли мы с разных сторон, потоптались чуток, обсудили бренность бытия. Посокрушались, дескать, нет ныне знающих и крепких душой человеков. Спасибо, моя радость, я пошел. Пока.

Когда не можешь понять, что же происходит, хочется страдать. Самый верный путь — напялить тогу мученика, сгрустить глаза и ждать целебной жалости, движения по ту сторону стекла. Это очень приятно: с тоской гадать о том, чего нет на самом деле, додумывать за женщин и строить на фундаменте своей отнюдь не богатой фантазии чудесные воздушные замки. Роман-экзистенция, тематический нуар. И обязательно, чтобы в конце все умерли.

«Он стоял у двери, последняя надежда умирала у него на руках, он видел, как из её глаз струится кровь. Но железный взгляд Женщины, устремленный в окно, (он ощущал его на себе даже глядя ей в затылок), не оставлял сомнений в приговоре. Надежда сделала последний вдох и умерла. Он вышел и оставил за собой открытую дверь. Уже нажав на кнопку вызова лифта, он понял, что не слышал за собой торопливых шагов. Бросив в открытый лифт труп надежды, он закурил и выпрыгнул в закрытое окно, расправил крылья и полетел домой.»

Возьму гитару и поеду в Бразилию, «где много диких обезьян». Я слышал, что океан в Бразилии особый, он лечит третий глаз и будит второе сердце. То, что справа, то, что любит. Правда-правда, мне об этом рассказал один знакомый меломан, мы пили с ним дурман и курили небесные потоки. Он порвал свою грудь и показал второе сердце, я бы так не поверил ни за что. Только на гитару надо поставить душевные струны, сказал он, те, что из серебра, которые порвал Высоцкий.

Я хочу жить, очень, хоть и считаю, что жизнь – дерьмо.

В Советском Союзе сразу после рождения ребенка родители подавали заявление на место в детском садике. Некоторым детям везло, и они могли успеть насладиться обществом себе подобных до того, как кончится детство. Я не попал в число счастливчиков. Когда во мне проснулась ненависть к зиме, морозу и снегу, мне было 6 лет. В Лангепасе в то время детский садик был в единственном деревянном одноэтажном числе, в котором, само собой, мест уже не было. А вот сестре повезло гораздо больше и она один год отмотала в новом, каменном садике.

Что оставалось делать ребенку в 6 лет без казенного дома? Правильно, читать Ницше и Достоевского. Но я нашел для себя развлечение другого плана. Отец в то время работал в ночную смену оператором по добыче нефти и газа. Непосредственно на месторождении. А там было жутко интересно. Во-первых, по “кустам” (так называют группу скважин, которые сосут кровь земли) ездили на больших машинах типа “Урал”, по-простому “К-40″, и “Краз”-вездеход, по-простому “лаптежник”. Случалось, что папа оставлял водилу в цехе и сам ездил по фонду (то бишь, по всем кустам). И в такие счастливые ночи он обязательно давал порулить такой фиговиной.

Места интересные, ночью жутко романтичные. Дороги до кустов представляли собой ни что иное, как кучу бревен на грунтовой насыпи прямо посреди болота. И по сей день, наверное, ходит множество баек, как погибали юные нефтяники, засыпая за рулем и отправляясь прямиком в болото на больших и быстротонущих автомобилях. Помню жуткую историю про то, как утонул какой-то гусеничный болотоход, в будке которого был мужик, который не смог открыть дверь. Когда достали эту железяку, говорят, вся будка внутри была усеяна кровавыми следами от пальцев, пытавшихся прорвать стальную оболочку будки. Жуткая смерть.

В самом цеху был деревянный сарай, который по совместительству был ещё и диспетчерской, хранилищем рабочего времени технологов и начальников, в холле которого стоял стол для пинг-понга. После того, как заканчивалась работа, начинался чемпионат по стрельбе шариком через сетку. Рубились мужики знатно. Наличие стола было ещё одним притягательным фактором папиной работы. Он частенько брал нас вдвоем, меня и сестру, и мы, пренебрегая возможностью порулить большой машиной, резались в пинг-понг, пока нас не вырубало. Потом можно было послушать дивные истории женщин-диспетчеров, кимаря над граненым стаканом грузинского чая. Было невероятно уютно там. И очень сладостным был момент возвращения домой после смены.

Помимо операторов, в цеху делали работу и слесари, которые занимались контрольно-измерительными приборами. Частенько в одну смену с отцом попадал мужик из киповцев, которого звали Валентин. Мужик был фееричный, такой, знаете, хохмач от природы. Что ни фраза, то прикол и пять минут непрерывного хохота. Шутки из него сыпались как из рога изобилия. Я очень любил посидеть в этой теплой компании, валяясь, как сейчас принято выражаться, под столом. Обаятельный был человек, душа компании.

И вот однажды этот милый мужчина возвращается домой, а его жена бухает с какими-то перцами. Не помню точно за давностью лет, сколько их было, но точно знаю, что от двух до трех. Валентин, естесственно, был удивлен таким положением вещей у себя дома и задал резонный вопрос, мол, кто такие? Чего надобно? На что получил очень недружелюбный ответ по лицу. Разразился жуткий скандал, перцы забрали водку и ушли. Валентин зашел к себе в комнату, достал со шкафа свой удивительный штык-нож, догнал их аккурат через два квартала и доказал, что это вполне себе смертоносное холодное оружие. А потом пошел в милицию, благо находилась она рядом совсем.

Дали ему толи 12, толи 15 лет. Я уже не помню, только мне было очень жаль дядю Валю. В моей памяти он был веселым и обаятельным мужиком, образом, никак не совместимым с преднамеренным убийством штык-ножом. Почему он так поступил? Ведь мог просто дать в нос жене, развестись, уйти, пойти и подраться. Чтобы воткнуть в двух, а то и в трех человек не один десяток сантиметров острой стали, нужно испытывать сильные чувства. Непреодолимые. Такие же по силе, как и желание жить в тонущем болотоходе.

Мои родители уехали на север в 1983 году. Ибо так было надо. Иначе бы не жили вместе уже давно, родня такая. Вышли они на поверхность, отсыпанную песком посреди болота, под названием “вокзал города Лангепас”. В то время вокзалом это нельзя было назвать. Я плохо помню детство, но мне врезалась в память картина: какие-то снопы железобетонных плит, жесткий мороз и костры, вокруг которых греются люди в ожидании поезда. Вроде как была какая-то деревянная будка, в которой продавали билеты, но я этого не помню.

В целом поезда ходили плохо, поскольку прямо от Тюмени начинались тепловозы и однокалейка. Если состав чуть выбивался из графика, то поезд опаздывал не на один час. Я помню 12-ти часовые опоздания. Летом это было прикольно, поезд часами мог стоять в каком-нибудь кармане, по-этому люди не терялись, собирали цветочки и, если рядом оказывался пруд, даже купались. В июле, как правило, стояла одуренная жара, градусов под 40, в вагонах было дышать нечем. А если вам, не дай Бог, удалось попасть в один поезд с вахтовиками! Лучше не надо.

Часто можно было увидеть ноги, торчащие с третьих полок, ибо с местами в то время, когда мы ездили, всегда были проблемы: на каникулы да с каникул народ вез детей. Жареная курица, вареные яйца и огурцы с помидорами. Типичная еда путешествующих. Ещё помню трехэтажные (или двух?) алюминиевые кастрюльки с тарелками, которые таскали мрачного вида работницы ресторана, кушать сие было трудно, но иногда, насколько я помню, родители покупали. Поезда называли “бичевозами”. Согласно санитарно-гигиеническим условиям проезда.

А ведь были уже восьмидесятые, талоны и дефицит. Например, в Лангепасе невозможно было купить майонез, по-этому родители всегда везли целую коробку стеклянных баночек сего продукта производства свердловского жирокомбината. Вкуснейший, скажу я вам, был майонез, до сир остается для меня эталоном. Ненавистники советского строя всегда, почему-то, в качестве доказательства полного уродства той жизни приводят в пример колбасу из туалетной бумаги, которая якобы производилась в СССР. Они жили в другом Союзе, видимо, потому что это сейчас колбасу делают из использованной туалетной бумаги, которую мы за деньги завозим из Европы. В общем, благодаря экономической системе СССР, из отпуска у нас, как правило, набиралось по многу мест багажа. Рекорд, насколько я помню, на нашу семью — 14 мест, не считая двоих детей.

По прибытии в Лангепас, народ вываливался из вагонов и бежал. А бежал потому, что автобусов, как правило, на всех не хватало. А до города 10 с лишним километров. А ещё 14 мест надо дотащить и впихнуть в общественный траспорт. По-этому каждое возвращение домой было подвигом. Маленьким, но подвигом. Зато как было приятно оказаться дома, увидеть огромные глаза Фани, нашего кота, который обычно встречал нас под потолком, на антресоли шифоньера. Я до сих пор с нежностью вспоминаю нашу квартиру в деревянной времянке. Она было очень уютной, не в последнюю очередь благодаря стараниям моей мамы. После переезда в КПД я ещё долго, по привычке, из школы уходил в старую квартиру. Очнувшись уже на половине пути, я ухмылялся, вспоминал скрипучий пол деревяшки и как мы горели три раза. И деревья, которые я садил рядом с домом и которые, к тому времени, уже поднялись до второго этажа. Поворачивал назад и шел домой.

Снаружи здание было выкрашено в яркий, до боли в глазах, оранжевый цвет. Слегка сужаясь к левой стороне, оно примыкало, чуть пододвинувшись на уровень проулка, к популярному кафе “Минутка”. Вход в это солнечное строение был один, находился он в той части, где обычно спал Вася, всеми любимый, огромный сибирский кот, неизвестно как попавший в 50-градусное пекло. Дверь сильно выделялась на теле здания, ибо почему-то пялилась на Васю своим циклопским глазом абсолютно черного цвета.

Внутри же, как это ни странно, был оборудован зал круглой формы, вопреки геометрии самого здания, с сидениями амфитеатром и сценой в середине. От жизнерадостного внешнего цвета здесь не осталось и следа. Серая ткань сидений и затертая же серая поверхность сцены. Тусклый свет трех фонарей по разным углам вдали от сцены создавали полумрак и казалось, что воздух осязаем и он тоже серового цвета.

На сцене стояла медицинская каталка, в которой сидело туловище живого человека, подключенное тонким проводом жизни к капельнице с ровно-зеленого цвета жидкостью, которая раз в минуту маленьким шариком устремлялась к руке.

Сидения первых двух рядов были наполнены зрителями. Около двух десятков женщин разного возраста, но ближе к интервалу в десять лет от сорока до пятидесяти, стайка мужчин в левой части от сцены и шесть-семь девчонок позади туловища, прямо напротив женщин.

Все эти люди были чем-то похожи, как будто их рисовал один художник с двух, максимум с трех натурщиц. Казалось, что для мастера было крайне трудно вписывать различия и он не очень старался. Мужчины выглядели сочувствующими, женщины непреклонными. Девочки вот только, как перестали плакать.

Рядом с туловищем стоял величественный мужчина, преклонных лет, с очень красивой сединой в голове. Он находился за кафедрой, в рукой держал небольшой деревянный молоточек очень изящной работы.

- Гордеев. - произнес он и указал молоточком в сторону туловища. - Начинаем с 95. Шаг - 5.

Удар молотка объявил начало торгов. Руки с табличками взмывали в воздух и тут же исчезали вместе с владельцами оных, растворяясь в воздухе, после того, как удар молоточка фиксировал очередную ставку.

- 30 — раз (бабах!). 30 — два (тыдыщ!). 30 — три! 30 лет, инфаркт!

Туловище содрогнулось, зеленая жидкость устремилась в обратную сторону. На сцену вышла девочка лет двадцати пяти, её нежный взгляд на пару секунд задержался на конвульсирующем туловище. Переломив табличку с надписью “17″, она пожала руку седовласовму мужчине, крепко сжала красивые, тонкие губы и вышла на встречу Васе.

Снег, снег, мороз, ветер, снег, мороз и так месяцев пять было у нас. А поскольку с игрушками был напряг, то мы, в свободное от занятий музыкой и прочими хобби время, любили покататься на санках. С насыпной дороги через местную протоку, под горочку, да на лед. Я думаю, этим занимались не только у нас, но и в других странах тоже :)

Однажды мы катались-катались, катались-катались и я выкатился к небольшой лунке во льду. Видимо, рыбак в аккурат перед нами ушел, ибо она ещё не успела толком замерзнуть. И углядел я возле нее нечто зелененькое. Подкатив поближе, я понял, что это деньги. Подняв зачем то в маленький квадратик сложенную бумажку, я её развернул и увидел перед собой 50 рублей наличными. Замечу, что дело было в другой стране, дело было в СССР. Тогда это были чудовищные деньги для совсем малого пацана.

Тут же набежали мои друзья и во все глаза уставились на купюру. Я хотел унести её домой и отдать маме (вот какой сознательный), на что мои друзья возразили аргументированно и поставили мне дебильность в стадии олигофрении. Катание на санках было тут же забыто и мы пошли в город, по дороге рассуждая, на что же мы потратим такие деньжыщи. Долго ли, коротко ли, но оказались мы в магазине промтоваров. Кто помнит СССР, тот помнит, что купить там было нечего. По-крайней мере на 50 рублей молодым мужчинам с санками.

В итоге 50 рублей были до копейки потрачены на:

• 3 театральных бинокля.
• 1 Револьвер без пистонов.
• 3 пирожка с картошкой.

Я долго врал дома, что театральный бинокль взял погонять до весны у друга, остальные эту же легенду поддерживали в родных пенатах. Но в один злосчастный день, одного друга родитель расколол. Что тут началось! Они с папой пришли ко мне и устроили воспитательный театр. Честно скажу, мне было до ужаса стыдно. Да и через день я уже не понимал, нафига нам сдались эти театральные бинокли, когда ближайший от нас театр находился в Москве?

Северные города, знаете ли, строились не для того,чтобы там вечно жить, там помереть и сгнить там в жидкой могиле над вечной мерзлотой. Когда попёрла нефть, было решено, что пока народ и в вагончиках поживет. Потом решили, что можно хибары построить барачного тип-о-негатива. В них народ жил, между прочим, весьма позитивно.

Мне не довелось пожить в бараке, но я бывал там в гостях. Помимо бараков у нас было отстроено ещё два типа деревянных времянок: малолитражные и быстрогорящие. Хотя, малолитражные тоже горели быстро, это да. Однако, в других домах квартир было по четыре на подъезд, подъездов было три. Понятное дело, что нефть собирались просто выкачать, по-этому строили всё это ненадолго, с расчетом на вахтовый метод. А много ли надо вахтовику? Где поспать, где выпить и там же где закусить. (кто ж знал, что даже спустя 24 года люди всё ещё будут не только жить в этих теремах, но ещё и покупать за мегатыщи!).

Мы жили в однокомнатной сначала в малолитражке. Потом нам дали трёшку в тереме, случилось это в отпускное время. А потом с нами приключился анекдот (да, анекдот: он, конечно, баян, но всё же):

Один новый русский другому показывает свой особняк. Дом огромный, комнаты как футбольные поля. И вот заходят они на кухню, а там в дальнем углу костёр горит и возле него обдолбанный хиппи под гитару песню орёт. Гость несколько удиленно спрашивает у хозяина:
- А этот откуда взялся?
- Да фиг знает, завёлся…

Так и с нами приключилось. Приехали мы с отпуска, а у нас одна комната занята! Мама испытала шок. Оказалось, что коллега моего отца, ничтоже сумняшеся, пошёл на работу и сказал, что Лёха (мой отец) разрешил им пожить у себя. Те выдали ему ключи и этот чудила к нам заселился. Что самое интересное, по всем признакам, съезжать от нас они не собирались. В конец офигевшая моя мама от всего этого, однажды утром сказала “соседу”, чтобы те в течение двух недель поимели свою совесть и уехали бы с нашей жилплощади. Видимо, такое грубое к ним отношение с нашей стороны их обидело, поскольку до самого отъезда его жена, сука, с нами не здоровалась. Это, братья и сестры, настоящая любовь!

Наконец, мы были свободны, но жить нам приходилось в одной комнате. Ибо на улице была зима, а у нас в квартире на кухне было +3. Чтобы приготовить еду, мама одевала валенки, шубу и шла варить суп и жарить второе. Вот это романтика. А мы ютились в одной комнате, чтобы хоть как-то сохранить тепло. Вскоре после этого были ободраны стены и утеплены, ибо сквозь них было видно улицу (это я образно, если что), а в коридоре была построена небольшая прихожая. Благодаря приложенным усилиям, в квартире стало заметно теплее.

Зимы там суровые, да. Этого не отнять, Сибирь всё же, местность приравненная к районам Крайнего Севера, не хухры мухры. И стабильные от -35 до -53 зимой. Правда, тогда при такой температуре всё же не было сильных ветров, как сейчас. Но всё равно было жутко холодно. Я это к чему? А к тому, что мы в детстве были людьми гораздо более самостоятельными, нежели нынешние дитяти, которым мамы в школу ходят сопли вытирать (это я не придумал, честное слово). Мы сами ходили в школу, мы ходили в магазины, ключи от квартиры оставляли под ковриком или в почтовом ящике, все знали друг друга. Короче, был ещё социализм.

Вот как раз во время строительства прихожей и отправила меня мама в магазин за хлебом и в шутку сказала, чтобы я без хлеба не возвращался. Плохо она меня знала. Я ж мальчик сознательный и ответственный. А надо сказать, что в то время за хлебом можно было простоять часа полтора-два. Большую часть времени на улице. Представили? А хлед до чего ж был вкусный! По 48 копеек, ручной выпечки, больше я в жизни такого хлеба не ел (ну это всегда все так говорят, детство ж было).

Вообщем, посиневший от холода и уже почти в отключке я попал в магазин. Слабеющей рукой я протянул продавщице деньги, а она мне своими тёплыми, пылающими добротой руками, две булки хлеба. Вот тут случилось страшное. Поскольку эти злополучные две буханки хлеба были последними, то стоявшая за мной женщина, офигев, видимо, от обиды и злости, вырвала у меня одну булку из рук. Можете представить, что со мной тогда произошло? Но нужно отдать должное остальной очереди и продавщице, ибо поднялся неимоверный шум и буханка была мне возвращена, а женщина с позором выгнана из магазина. В наше время, я думаю, все просто бы рассмеялись.

Чуткое мамино сердце подсказало, что я не зашел после магазина, по обыкновению, к другу и послала папу мне навстречу. Я шел по улице, размазывая сопли и слёзы по трагичной рожице и всё ещё не мог поверить, что женщина, тоже чья-то мама, может вырвать хлеб из рук замерзшего, уставшего и голодного ребёнка. Если бы я был взрослее, это непременно наложило бы отпечаток на мои будущие отношения с женщинами.

В общем, меня отогрели, отпоили горячим чаем и взяли обещание больше так никогда не делать.

Дважды в день нужно было обходить замок, с утра и сразу после того, как отбрехает последняя псина. Сигналы падали со сторожевых башен, долетали почти до земли и резко взмывали ввысь, оставляя за собой шлейф искрящегося света. Через две минуты они с легким свистом возвращались назад, почти касаясь земли, замирали, вспыхивали фиолетом и медленно поднимались на башни. На какие-то несколько минут за ночь мир вокруг превращался в сказку, освещаемый удивительными сигналами. Эти красивейшие твари постоянно мешали спать охране, по-этому незамедлительно после фиолета сыпались на них проклятия и бездарные вопли тупых воротил с огромными мечами в руках. Они махали ими, пытаясь хоть раз попасть по сигналу. Не тут то было, попасть по сигналу значило прославиться на всю округу, ибо это никому ещё не удавалось.
читать далее »