Судьба человека вплетается в судьбу города. Город отпускает человека навсегда,только когда выпьет всю его кровь. Он рисует ей новые кварталы, размечает дороги, строит на костях человека новые дома. Поколение за поколением срывает кожу с рук и мясо с костей, чтобы городу не было скучно. Люди рождаются, чтобы снова родить, чтобы помнить о тех, кто уже купил себе надгробие на могилу. Которая за городом, за погнутым заборчиком. Дай Бог, чтобы тело положили под крест. Город будет посылать цветы и хлеба кусок, водочки стопарь и немного тёплых слов. На юбилей, раз в год. Первые пять лет, чтобы дух покойника покинул с миром царство живых.

По венам города струится тяжёлая ржавая кровь. Весь день она носит тельца из конца в конец плотоядного организма. Сквозь потёртые глазами стёкла грохочущих машин человек видит, как жизнь исчезает в глотке мегаполиса. Город не спит, город горит по ночам, город запасает тела. А человек каждый день клянётся себе, что завтра будет новый день, не такой как все, мало похожий на чудовищное вчера. Ведь сегодня уже было лучше, правда? Город мигает светофорами в такт мыслям сотен потускневших душ. Листайте календарь, покупайте билеты, ваш поезд скоро подойдёт. Вагон в будущее – без города – в голове состава, рядом с паровозом вашим, что стоит на соседнем пути.

Город корни пустил на века, он пришёл на эту землю, как и все они – навсегда. Он шептал горам, что будут здесь только он и они. Он ткал полотно сказочного будущего, растекаясь окрест деревнями и сёлами. Расступились леса, реки дали сковать себя, как глупые доверчивые дети. Вгрызаясь в нутро вчерашних друзей, город вступил в законные права, всё крепче цепляясь за пространство. И вот уже миллионы людей, десятки тысяч домов, сотни и сотни пульсирующих промышленных сердец навсегда стёрли из логов вселенной былое о здешних местах. Город плавит в однородное нечно всё, что способен втянуть в свои пределы. А потом ест, без остатка.

Жизнь в городе скоротечна и проста. Ещё вчера пелёнки, молоко и бессонные ночи, а сегодня уже вторая жена. А Иринка даже не помнит тебя, у неё давно плохо с головой. Город подобрал её, когда она перебегала дорогу. Ещё один момент, о котором трудно вспоминать на трезвую голову. Не так много осталось времени до момента, когда ты будешь стоять у зеркала, разглядывая седые виски, не замечая за спиной что-то, похожее на удачу, которое покончило с собой. Оно смотрело в окно, оно видело небо над городом твоим, и ждало тебя.

Ты слишком хорошо будешь помнишь, как город познакомил тебя с Анютой, как в первый раз тебя выносили из общаги, как город бережно вёз тебя в тёплом автобусе домой. И как сильно хотелось колбасы и конфет будут помнить даже твои нелепые друзья из соседнего двора. Пройдёт всего лишь двадцать лет и ты будешь стоять у того самого зеркала, в своей ипотечной квартире, босиком, с красными глазами и бутылкой текилы в руке. Ты будешь запирать в ванную дверь изнутри, потому, что ты не алкоголик. И будешь раз в год писать в своём блоге, что ты много раз мог стать начальником, но не стал. Потому, что не решился.

А решиться на что-то очень легко, человек в целом лёгок на подъём. Каждую пятницу город читает мысли множества людей, о том как они с понедельника бросят курить. Сотни человек каждую неделю начинают новую жизнь и готовы буквально на следующей неделе записаться в бассейн. Миллионы обещают себе бросить всё, сесть в поезд и уехать к морю. Вот прямо завтра, взять с собой только паспорт и кредитную карту, зарезать насмерть прошлое ради светлого будущего, сказать Наташке, что любил и ускакать навстречу закату на белом коне, в развевающейся по ветру белоснежной рубашке. Но мегаполис не для того покупал все эти души.

В субботу «город просыпается, город умывается, заваривает кофе и чай»*. Жизнь ласково, стараясь не ранить тонкую душу городского жителя, преподносит ему реальность, которая выглядит тем суровей, чем трезвей голова. А ведь ещё вчера были закат, белый конь и жизнь у моря. Весь мир лежал у ног, просил взять его и жить с ним счастливо до конца, до самых последних дней. Если бы вечность могла рисовать, смешивая краски с безысходностью на палитре убогости, она рисовала бы город. Тела с потухшими глазами, растворимый кофе и кухню с кафельной плиткой на любом из самых беспросветных этажей. Ежесубботние похороны себя. Одинаковые похороны одинаковых людей в городе, который жаждет жизни, но приносит только смерть. Каждое воскресенье, гладя сорочки и блузки, чтобы пойти в понедельник на работу красивыми трупами, люди говорят себе: «Вот если бы не…» Именно так начинается заупокойная молитва по человеку в двадцать первом веке. И город никогда не устанет говорить «Аминь».

Я сегодня понял, почему «понедельник начинается в субботу».

* Слова из песни Геннадия Лихвана.

В тот год город не был похож сам на себя. Я знал его другим, память рисовала мне красивые картинки, я слышал голоса и видел красивых людей, они смотрели на меня из детства. Реальность же разбивалась о стены квартиры. Мой город давно развалился на кусочки. Как будто почти готовый пазл смели со стола в приступе бешенства. Я долго ползал на коленях, скуля о коварной судьбе, в попытках собрать разлетевшиеся картонки в кучу. Однажды я решил поступить правильно, разогнуть спину и застыть в нелепой позе возле столика. Потом выйти в город.

А ведь могло быть и хуже, думал я, стоя возле двери. Чем ближе к полу, тем виднее картинки. Проклятые кусочки картона сводили бы синапсы с ума, я мог бы пить алкоголь, валяться на ковре и скрести по нему лицом. Или я застрял бы возле столика, раз за разом примеряя не тот кусочек неба к дурацкой земле. Я мог бы сойти с ума, где-то между кухней и туалетом, подняв с пола кусочек пазла с тремя пупырышками. Где-то ближе к концу проклятого пазла. А на столике не оказалось бы такой дыры. Там могла бы оказаться дырка только с двумя пупырышчатыми штучками. Я бы чокнулся, это точно.

Я видел однажды, что люди на самом деле сходят с ума. Соседка наша часто приглашала гостей. У неё была сестра, и брат был. Как-то мы с братом тем стояли на площадке, я курил сигарету, представляя себе, что она это город наш, а табак это мы, и как космос – или что там в вышине – курит нас, задыхаясь от зловонного дыма, не в силах отделаться от вредной привычки. И тут он сказал, что давно не видел сестру. Я не удивился. Сестра эта давно не находила себе места в жизни. Однажды, думал я, она сядет в поезд и уедет в Новый Уренгой, потому, что там тундра и медведи, муксун и олени, и там нет ни одного родственника. Через неделю он зашёл ко мне, молча жахнул полтишок и попросил набрать ноль-три, девять-один-один или ещё какой-то сто-двенадцать. Потому, что он сошёл с ума. Соседка моя была людоедкой и скормила друзьям его сестру.

Я закрыл дверь квартиры. Два оборота ключа и между мной и пазлом потеряна связь. Я стоял и думал, что если я прямо сейчас выброшу ключ в мусоропровод, мне больше не нужно будет ползать на пузе, собирая из маленьких кусочков большой. Зачем он вообще мне нужен? Что такое откроется моим глазам? Я получил эту адскую коробку на мой первый юбилей – один день. Мама родила меня, будущие ненавистники – а тогда ещё её друзья – подарили ей коробку с пазлом. Мы верим в то, что сын твой будет семи пядей во лбу, без денег, жены и машины и будет собирать красивую картинку из некрасивых кусочков, когда ему будет страшно пожалеть себя. Как бы говорили они. И не вложили оригинальный снимок в коробку, за что я всех их очень сильно люблю.

Я жил тогда на третьем этаже. Спускаясь вниз на лифте, я думал о том, сколько же ступенек до первого этажа? 90? 100? 120? Почему это должно меня волновать? Я всего лишь решился выйти в город. Какая разница, сколько ступенек до ада, если лифт ведёт в тот же самый ад? В тот год стояла жара, градусов 40 в тени, измочаленное Солнце мстило за то, что все любят Луну, поют романсы и влюбляются под лунным светом. Я вышел из лифта на первом этаже и повернул в сторону лестницы. Пять ступенек до первой площадки, два пролёта до этажа. 30 ступенек. Ещё 30 до третьего. Кажется так. Я постоял возле двери в квартиру, подумал, а не махнуть ли мне на вокзал? Взять билет в Новый Уренгой и прощайте домофобия, дромофобия и никтофилия? Мои лучшие подружки, как я без вас.

Я вышел в город в тот год. Мой дом сожительствовал со стоянкой, мог бы изменять ей с моей первой работой, так до неё было близко. Карликовые деревья возле дома. Кажется, только они и были рады раскалённой сковородке в синем небе. Когда я шёл домой с работы, я закрывал глаза. Алкоголь, который я пил, помогал видеть другой мир. Ноги сами знали, где квартира, они там знали каждую тропинку. Но тогда я вышел в город, чтобы снять очки и смело посмотреть вокруг. В миопии слабой степени есть свои преимущества. Ты вполне способен не натыкаться на столбы, не выбегать с радостными криками навстречу машинам, зато ты не различаешь лица людей. Всё, что нужно, это держаться вот этого тротуара, пройти мимо вот этого забора, повернуть вот к этому магазину. В тот год  я открыл знакомую до боли дверь, с мутным расписанием работы на её стекле, вошёл внутрь и в последний раз купил пазл.

Осень, не осень, но погода стояла что надо. Наша Джулька, пинчер-злюка, привычно брехала в след коровам. Те отвечали ей монотонным «муууу», звенели колокольчиками и мясили копытами грязищу, которую в народе по-простому называли «дорогой». Вечерело, холодело. Я часто наблюдал за этой сценой, привычно опираясь на лопату, зажмурив один глаз, протягивая взгляд поверх забора. Огород, который я помню с глубокого детства, всегда призывал меня к работе. Я же вкушал плоды трудов и постигал в примерах бренность бытия. Очень вкусная росла малина, жолтая.

Мы с другом (NOT GAY!) перекапывали огород. Почти одиннадцать соток, двумя лопатами без моторчиков. Земля в явном виде издевалась над нами, прикидываясь то камнями, то засохшей еще под ногами динозавров, глиной. Копать было трудно. И не очень весело. Но бабуля ценила наш труд. Вечером она приносила на стол баночку браги. Надо сказать, что брагу она варганила отменную. Пьешь — квас, встаёшь — опа! Так и пролетало время-времечко. Опираясь на лопату, я выслушивал наезды гопников и исповеди местных проституток, наблюдал за местными пьяными драками и пожарами соседей. Я был молод и глуп. 

Друзья жили очень просто. За безвременно покривевшими воротами моего дома ютился дворик. Сарай, в котором давным давно, силами моих пьющих родственников, образовались стол, стулья и диван, служил местом дисклокации малолетних алкоголиков. Мы все только закончили школу. Я готовился к поступлению в институт. Получалось у меня не очень, зато друзья с легкостью совмещали алкоголь и безработную жизнь. Кто-то даже не думал об образовании, кто-то готовился к армии, кому-то просто было лекго и весело. Поэтому, когда не было денег на водку, друзья «отжимали бабло у лохов» на железнодорожной станции. Транзитной. Я их поведение не одобрял. Но водку с ними пил, грешен.

Станцию делила пополам железная дорога. Через неё, «на ту сторону», можно было попасть по мосту. Что я и не преминул сделать в первую очередь, когда приехал готовиться к поступлению в институт. Прямо у моста, на той стороне, распологался ларёк с самой нужной по тем временам продукцией: сигаретами и пивом. Почему меня тут же, возле него не изибили гопники, я не знаю. Видимо, их поразила наглость, с которой волосатый металлюга в майке Megadeth, в косухе и джинсах, купил пачку сигарет и банку пива, прямо на месте открыл и закурил. Они такого не видели. Слава обо мне прокатилась по всей станции. А на той стороне я больше не бывал, ибо сказали, что подстригут. А мне не сильно хотелось менять имидж, даже не смотря на то, что один из самых популярных вопросов по поводу моей причёски звучал так: «Ты музыкант или пидарас?»  Поэтому в мом моём сарае всегда играла музыка. А в углу стояла гитара.

Каждые выходные я ездил в Свердловск, на подготовительные курсы. Ранняя электричка, сонный люд, тада-тада, тада-тада.  Я смотрел в окно электрички, силился рассмотреть давно знакомые дома, считал станции. Полтора часа тянулись бесконечно долго. Первые три недели я выходил из вагона, закуривал сигарету и говорил себе: с сегодняшнего дня новая жизнь. Еще не видно было на горизонте Лены, еще Сашок не удивил меня нелепостью собственной жизни.  Я не знал еще, что всё изменит одно простое письмо. Первой написала она.

Тем летом было необычайно тепло, тем летом я познакомился с Ириной. Мы приехали в отпуск, только сошли с поезда и поселились у бабушки. Уральская теплынь, запах зелени, от которого кружится голова и минимум комарья. Бешено хотелось курить, ведь в поезде, под присмотром родителей, целые сутки не удавалось попускать дым. Тогда мне было ещё только четырнадцать, я делал вид, что бросил курить, родители делали вид, что верили в это. И вот, наконец-то, вырвавшись из объятий семьи я подался к друзьям, по дороге завернув на наше излюбленное место посмолить цигаркой.

На станции, куда мы каждый год приезжали на летние каникулы, есть типовая складская постройка. Она и подобные ей постройки по сей день многие из железнодорожных перронов делает близнецами. Спереди и сзади к ней вели подъездные пути, которые превращались в тупик. В тупиках часто стояли какие-то вагоны, которые то загружали, то разгружали. Вот там-то и любили мы предаться греху курения «Ватры» и «Пегаса», а то и «Космоса» или «Беломора», спрятавшись в проход между вагонами и самим складом. Там можно было посидеть на пороге дверей, там редко ходили люди и их было видно издалека, так что всегда было время спрятать сигарету.

Только я закурил, только сделал первые две, сводящие с ума затяжки, как передо мной нарисовался какой-то мужик. Я когда ещё подходил, заметил, что вокруг валяется тьма битого стекла, какой-то мусор. Мужик мне популярно объяснил («Я те ща уши в трубочку заверну»), что курить здесь нельзя. Оказалось, что товарищ — милиционер в штатском. Как оказалось ещё раз, совсем недавно прямо там, где я курю, залезли в вагон и утащили кучу всякого ненужного, как мне показалось, хлама: огнетушители, бильярдные шары, ещё какую-то полную ерунду. Я долго объяснял ему, что я только что с севера приехал (практически на оленях), знать ничего не знаю, видеть никого не видел и вообще, я хороший и пригожий и таких плохих друзей у меня нет, и быть не может. Как минимум, все они будущие доктора и кандидаты.

Своих друзей я застал кого на заборе, кого возле забора дома, где Ирина жила. Они истошно орали, зазывая её на улицу. Она оказалась весьма общительной девочкой, чуть постарше, но тоже любившей втихоря покурить сигареты. Она стала моей первой подружкой. Она носила платья, которые выгодно подчёркивали её фигуру, как мне кажется, именно с тех пор я очень люблю женщин в платьях. Впервые я мог обнимать, целовать и нежно трогать руками настоящую женщину. Впервые я попал на свидание и впервые тем летом я расставался с той, которую, как мне казалось, я любил. Она стала первой женщиной, из-за которой я в пух и прах рассорился со своими друзьями.

Мы снова встретились через три года. Друзья изменились, я снова приехал в гости, мы пили водку. А ведь тем летом мы рассорились из-за того, что я встал на защиту Ирины: один из моих друзей пытался её ударить. Но жизнь многое расставляет на свои места. За три года она начала пить, в итоге попала в какую-то серьёзную передрягу, ей повредили голову и она несколько потеряла разум. Мне было больно смотреть на неё, она показалась мне сильно постаревшей. Было чувство, что эти три года  дались ей с великим трудом, она выглядела заметно старше своих лет и сильно хромала.

Я стоял рядом с ней и мне казалось, что именно так «жизнь ломает людей». В то время я любил другую женщину и при встрече с Ириной ничего во мне не шевельнулось. Мне было жаль её, я смотрел на неё и не узнавал. Я не мог поверить, что она когда-то казалось мне очень красивой и я гордился тем, что встречался с такой взрослой и замечательной девочкой.  Неужели  за такое короткое время человек может столь сильно измениться? Мне было не по себе от мысли, что она была такой же страшной во времена наших свиданий.

Ирина поздоровалась, мы поговорили пару минут и она ушла. Больше я её не видел никогда. Странно, но я очень хорошо помню время, проведённое с ней. До сих пор.

Я часто бродил вдоль каналов, когда сумерки погибали. Венера прекрасна была вечерами, уютно сопели зверюшки в норках, прикрываясь текучей, как жизнь, водой. Я выходил в парк, пинал ещё не растворившуюся осень, она порхала у ног, взмывала вверх, вздрагивая листьями уже прошедшего лета. Такой типичный для этих мест оранжевый свет сменялся фиолетовым буквально в считанные минуты. Я смотрел на восток, видел маленькое Солнце, оно ещё было живым. Закрывал глаза, вспоминал вкус незрелых плодов с осенних деревьев, открывал глаза и уже шел снег. Фиолетовый снег.

Сворачивая в любимое кафе «У окна», я встречал неизменного на своем пеньке блюзмена. Он был слеп и отчаянного любил себя, его душа менялась вместе со светом, брызги минора подавали знак всем, кто ещё не пропал на каналах. Это был мой минор, мой блюз, моя бесконечно оранжевая песня об осени. В кафе, как обычно, бывало темно и накурено, разговоры тонули в легким венерианским хмеле. Каналы давали нам жить, осень прощала нам самое дорогое, что мы ей были должны. И каждый из нас был достаточно молод, чтобы любить её. Вдохновенно.

Вся моя жизнь полна глупостей. Слева глупости, справа тоже глупости. Открываешь глаза утром, и первое (а то и второе сразу!), что видишь — это глупый потолок, потом глупые обои. Зачем покупать такие обои? И тем более клеить на свои родные стены? Я понимаю, стены видели многое, но заклеивать им лица такой мерзостью как-то совсем некреативно. Глупые сны. Кому нужны такие сны? Да, я проснулся, вышел на кухню, постоял немного. Как же это глупо, вот так всю жизнь, каждое утро стоять на кухне и тупо хотеть спать. Может не пойти на работу?

Включаю глупую воду, зажигаю тупой газ. Очередной дебильный вечер, надо мыть посуду. Очень хочется взять её и выбросить в ведро. Потом стоять и смотреть, как грязная посуда тупо лежит в ведре. В глупом белом чужом ведре. А под её тяжестью, пеняя на свою никчемную судьбу, лежит тупой мусор. Тупой и одинокий. В чужом ведре. Мой мусор. Мой! Зачем мне это нужно? Может тупо пнуть ведро и пусть мусор летит в свободном полете по этой дурацкой кухне? Ну уж нет, фигушки, нет у меня желания тупым веником мести дебильный пол.

Кладу бренное тело на почему-то явно невыдающийся надувной матрас. Он кряхтит, скрипит, и сдувается. Просто тупо сдувается, но не сильно так, душевно. В подушке наверняка затаились очередные глупые сны. Так и ждут, когда я засну, чтобы вцепиться в мой мозг и разрушить мою тупую жизнь. Я как-то дебильно закрываю глаза. В голове прекращают сволочиться глупые мысли. Сиреневые круги становятся менее сиреневыми, они тупо исчезают. Твою мать, уже триста пятьдесят восьмая дебильная овечка. Ну что пристали? Я тупо хочу спать. Чтобы с утра тупо хотеть того же. И не хотеть на работу. Как и всё, тупо.

СССР была самой читающей страной в мире. Или одной из самых? Точно не помню, поэтому скажу за себя — я был очень читающей личностью. Не хвалюсь, констатирую факт. Читать научился поздно, аж в шесть лет. К тому времени, когда народ писал первые этюды и сочинял первые вирши, я только-только по слогам одолевал книгу про то, «как корабль назовешь, так он и поплывет. Читать меня научила соседская девочка, заметно старше меня, у которой было пианино, на которое я подсел ещё тогда. Ну да про пианино я уже писал. :)

Так вот, научившись читать, я понял, что нет ничего лучшего в жизни. Я читал много и всё подряд. От рассказов о мимозе до воспоминаний Герцена и «Клима Самгина». Наибольший удар по моей психике нанесла, как уже многие догадались (ведь я компутерщик, люблю пиво, а значит читаю что?), фантастика. «Гиперболоид инженера Гарина», «Продавцы воздуха», «Ариэль», «Час быка»… А потом в руки мне попался сборник рассказов Р.Шекли, который надолго убил во мне любовь к русской классике, поэзии и и соцреализму. Бывало, я прочитывал по десять книг в неделю. Ночами, за столом, в школе, на ходу по улице. В любом месте, где можно было открыть книгу и впялиться в неё взглядом, я делал ЭТО. :) Меня постоянно гоняла мама, потому как могла проснуться в 5 утра и обнаружить меня за чтением очередного толстенного тома. О да, я любил толстые книги, чтобы страниц по 800-900.

Благодаря чтению, я хорошо писал по-русски, совершенно не зная правил. За диктанты и сочинения за свою жизнь я ни разу не получал ниже четверки, так уж сложилось. Зато за устные ответы я постоянно хватал двойки и тройки, ибо учебник не читал и правила не зубрил. Почему-то, сие положение не нравилось учительнице по русскому языку и она постоянно заставляла меня учиться. :)

А вообще, я хотел рассказать (данное сообщение навеяно одним из постов Тетраокса о школе) о том, как я перестал писать сочинения. Однажды, я совершел героический труд: написал сочинение по книге «Горе от ума». В то время не было интернета и referats.ru, поэтому я вооружился первоисточником, критикой и много часов потратил на то, чтобы накропать эти несколько несчастных страничек. Результат превзошел все мои ожидания: училка просто не поверила, что это написал я. Она объявила, что это лучшее сочинение в классе, оставила меня после урока и долго пытала, где я это списал. А что я? Я обиделся и сказал, что больше в жизни не напишу ни одного сочинения.

Свою угрозу я выполнил: все оставшиеся годы я либо не писал сочинений вообще, либо нагло их списывал, что не мешало мне получать свою законную тройку за четверть. Однако, пришло время покинуть школу, а этого нельзя было сделать, не написав экзаменационного сочинения. Было два пробных экзамена, на один из которых я не пошел. На втором пробном я написал таки сочинение, по-поводу которого классная сказала: «Если сможешь написать подобное на экзамене, я тебе в аттестат поставлю четыре». За экзаменационное сочинение я получил 5/5 и она меня не обманула: одна из немногих четверок в моем аттестате как раз по литературе и русскому языку.

Люблю русский язык и русскую литературу :)

Был у меня знакомый один на севере, морячок. Плавал на какой-то барже по Оби. Я, честно сказать, это плавучее средство в глаза не видел. Кто меня с ним познакомил? Убей, не помню. Периодически он появлялся в дверях нашей квартиры, мы шли и жадно напивались, обсуждали какую-то фигню постоянно, пили дешевый портвейн, закусывали вареной колбасой. Душевный был товарищ. Однажды он приехал с подружкой, ментально они ничем не отличались. Да и вообще, мне показалось тогда, что они — единое целое, удивительная была парочка знакомых.

И был у этого товарища мопед какой-то древний, на котором он обычно и приезжал. Однажды мы торопились и он предложил подвезти. А я, надо признаться, жуть как не люблю «технику, что меж ног». Но тут что-то не сработали рефлексы, я уселся на этот недомотоцикл. Товарищ выкрутил ручку газа до упора и мы поехали. Надо заметить, что больше ручку газа он ни в какие другие положения не переводил, не взирая на препятствия. Мы как настоящий гоночный болид-звездолёт один за другим преодолевали бордюры, криками отпугивая людей и собак, расчищали себе дорогу среди газонов. Тогда я ещё не умел молиться, но мне казалось, что я чувствую, как мои волосы становятся седыми.

Не люблю мопеды.

Дело было в 45-ом. Гитлер тяжело вздохнул, закрыл папку с секретными чертежами, выпил яду, просунул голову в петлю, спрыгнул с табуретки, одновременно выстрелив себе в голову. Веревка оборвалась, пронзённое смертельной тоской тело Адольфа Шикльгрубера упало на осиновый кол. Ева Браун всплакнула и опустила голову в ведро с серной кислотой.

Спустя некоторое время наши победили. И вместе с победой нашим достались секретные чертежи очень хитрого устройства, весьма нехило зашифрованные чертежи. Но сильна была наша наука, спустя некоторое время чертежи расшифровали и оказалось, что представлен на них автобус последнего поколения, который Германия расчитывала продавать в Африке после своей победы. И начали массово производить эти автобусы в СССР и по сей день миллионы людей вынуждены переживать «персональный холокост» дважды в день. Назвали их Пазиками. Я думаю, что это была месть Гитлера за голову Евы Браун в ведре с кислотой.

Я иду уже давно. Однако поступь моя особенная. Бег пешком. Не спортивная ходьба, а экзистенциальный топот. Я, помнится, вошел в вагон (избитый образ), ехал двадцать три часа. А потом решил сорвать стоп кран. Я вышел в тамбур, посмотрел в окно. Протянул руку к стоп-крану и дернул его вниз. Мой бег остановился, перед взором моим пролетали вагон за вагоном, я слышал, как ревут колодки, стирающие в кровь тела о железные души колес. А я стоял на месте, вцепившись в стоп-кран. Состав вдруг кончился, я увидел красные огни последнего вагона перед собой. Поезд остановился. Я отпустил ручку стоп-крана и побежал назад. Я ворвался в город, пронзил его насквозь, мои ноги несли меня вперед. Белинского, дом, квартира. Как сумасшедший я стучал во все окна.

Она открыла дверь, она былая мне не рада. Я бормотал про стоп-кран, поезд, будущее и прошлое. Я сел рядом с ней, упал лицом вниз и два часа, моих два часа посреди ночи я молчал. Голоса, голоса, пьяный шум. Я оторвал себя от неё: автобус, дорога, Челябинск. «Прости, я всё сделала не так.» Ничего. Я сел в трамвай. Ранний тихий шум почти проснувшегося города. Вокзал, автобус. Всю дорогу мой мозг взрывало молчание моё, буквально полчаса назад я был последним дураком на Земле. А ведь я и в самый первый раз не сказал того, что должен был. Мужик? Мужик. Неформал. Ждал, когда она сама задаст вопрос. Её глаза умоляли, но она так и не спросила. И сразу всё пошло наперекосяк, и продолжалось вкривь и сердцу вкось. В Челябинске я знал, что всё кончено.