Осень, не осень, но погода стояла что надо. Наша Джулька, пинчер-злюка, привычно брехала в след коровам. Те отвечали ей монотонным «муууу», звенели колокольчиками и мясили копытами грязищу, которую в народе по-простому называли «дорогой». Вечерело, холодело. Я часто наблюдал за этой сценой, привычно опираясь на лопату, зажмурив один глаз, протягивая взгляд поверх забора. Огород, который я помню с глубокого детства, всегда призывал меня к работе. Я же вкушал плоды трудов и постигал в примерах бренность бытия. Очень вкусная росла малина, жолтая.

Мы с другом (NOT GAY!) перекапывали огород. Почти одиннадцать соток, двумя лопатами без моторчиков. Земля в явном виде издевалась над нами, прикидываясь то камнями, то засохшей еще под ногами динозавров, глиной. Копать было трудно. И не очень весело. Но бабуля ценила наш труд. Вечером она приносила на стол баночку браги. Надо сказать, что брагу она варганила отменную. Пьешь — квас, встаёшь — опа! Так и пролетало время-времечко. Опираясь на лопату, я выслушивал наезды гопников и исповеди местных проституток, наблюдал за местными пьяными драками и пожарами соседей. Я был молод и глуп. 

Друзья жили очень просто. За безвременно покривевшими воротами моего дома ютился дворик. Сарай, в котором давным давно, силами моих пьющих родственников, образовались стол, стулья и диван, служил местом дисклокации малолетних алкоголиков. Мы все только закончили школу. Я готовился к поступлению в институт. Получалось у меня не очень, зато друзья с легкостью совмещали алкоголь и безработную жизнь. Кто-то даже не думал об образовании, кто-то готовился к армии, кому-то просто было лекго и весело. Поэтому, когда не было денег на водку, друзья «отжимали бабло у лохов» на железнодорожной станции. Транзитной. Я их поведение не одобрял. Но водку с ними пил, грешен.

Станцию делила пополам железная дорога. Через неё, «на ту сторону», можно было попасть по мосту. Что я и не преминул сделать в первую очередь, когда приехал готовиться к поступлению в институт. Прямо у моста, на той стороне, распологался ларёк с самой нужной по тем временам продукцией: сигаретами и пивом. Почему меня тут же, возле него не изибили гопники, я не знаю. Видимо, их поразила наглость, с которой волосатый металлюга в майке Megadeth, в косухе и джинсах, купил пачку сигарет и банку пива, прямо на месте открыл и закурил. Они такого не видели. Слава обо мне прокатилась по всей станции. А на той стороне я больше не бывал, ибо сказали, что подстригут. А мне не сильно хотелось менять имидж, даже не смотря на то, что один из самых популярных вопросов по поводу моей причёски звучал так: «Ты музыкант или пидарас?»  Поэтому в мом моём сарае всегда играла музыка. А в углу стояла гитара.

Каждые выходные я ездил в Свердловск, на подготовительные курсы. Ранняя электричка, сонный люд, тада-тада, тада-тада.  Я смотрел в окно электрички, силился рассмотреть давно знакомые дома, считал станции. Полтора часа тянулись бесконечно долго. Первые три недели я выходил из вагона, закуривал сигарету и говорил себе: с сегодняшнего дня новая жизнь. Еще не видно было на горизонте Лены, еще Сашок не удивил меня нелепостью собственной жизни.  Я не знал еще, что всё изменит одно простое письмо. Первой написала она.

Тем летом было необычайно тепло, тем летом я познакомился с Ириной. Мы приехали в отпуск, только сошли с поезда и поселились у бабушки. Уральская теплынь, запах зелени, от которого кружится голова и минимум комарья. Бешено хотелось курить, ведь в поезде, под присмотром родителей, целые сутки не удавалось попускать дым. Тогда мне было ещё только четырнадцать, я делал вид, что бросил курить, родители делали вид, что верили в это. И вот, наконец-то, вырвавшись из объятий семьи я подался к друзьям, по дороге завернув на наше излюбленное место посмолить цигаркой.

На станции, куда мы каждый год приезжали на летние каникулы, есть типовая складская постройка. Она и подобные ей постройки по сей день многие из железнодорожных перронов делает близнецами. Спереди и сзади к ней вели подъездные пути, которые превращались в тупик. В тупиках часто стояли какие-то вагоны, которые то загружали, то разгружали. Вот там-то и любили мы предаться греху курения «Ватры» и «Пегаса», а то и «Космоса» или «Беломора», спрятавшись в проход между вагонами и самим складом. Там можно было посидеть на пороге дверей, там редко ходили люди и их было видно издалека, так что всегда было время спрятать сигарету.

Только я закурил, только сделал первые две, сводящие с ума затяжки, как передо мной нарисовался какой-то мужик. Я когда ещё подходил, заметил, что вокруг валяется тьма битого стекла, какой-то мусор. Мужик мне популярно объяснил («Я те ща уши в трубочку заверну»), что курить здесь нельзя. Оказалось, что товарищ — милиционер в штатском. Как оказалось ещё раз, совсем недавно прямо там, где я курю, залезли в вагон и утащили кучу всякого ненужного, как мне показалось, хлама: огнетушители, бильярдные шары, ещё какую-то полную ерунду. Я долго объяснял ему, что я только что с севера приехал (практически на оленях), знать ничего не знаю, видеть никого не видел и вообще, я хороший и пригожий и таких плохих друзей у меня нет, и быть не может. Как минимум, все они будущие доктора и кандидаты.

Своих друзей я застал кого на заборе, кого возле забора дома, где Ирина жила. Они истошно орали, зазывая её на улицу. Она оказалась весьма общительной девочкой, чуть постарше, но тоже любившей втихоря покурить сигареты. Она стала моей первой подружкой. Она носила платья, которые выгодно подчёркивали её фигуру, как мне кажется, именно с тех пор я очень люблю женщин в платьях. Впервые я мог обнимать, целовать и нежно трогать руками настоящую женщину. Впервые я попал на свидание и впервые тем летом я расставался с той, которую, как мне казалось, я любил. Она стала первой женщиной, из-за которой я в пух и прах рассорился со своими друзьями.

Мы снова встретились через три года. Друзья изменились, я снова приехал в гости, мы пили водку. А ведь тем летом мы рассорились из-за того, что я встал на защиту Ирины: один из моих друзей пытался её ударить. Но жизнь многое расставляет на свои места. За три года она начала пить, в итоге попала в какую-то серьёзную передрягу, ей повредили голову и она несколько потеряла разум. Мне было больно смотреть на неё, она показалась мне сильно постаревшей. Было чувство, что эти три года  дались ей с великим трудом, она выглядела заметно старше своих лет и сильно хромала.

Я стоял рядом с ней и мне казалось, что именно так «жизнь ломает людей». В то время я любил другую женщину и при встрече с Ириной ничего во мне не шевельнулось. Мне было жаль её, я смотрел на неё и не узнавал. Я не мог поверить, что она когда-то казалось мне очень красивой и я гордился тем, что встречался с такой взрослой и замечательной девочкой.  Неужели  за такое короткое время человек может столь сильно измениться? Мне было не по себе от мысли, что она была такой же страшной во времена наших свиданий.

Ирина поздоровалась, мы поговорили пару минут и она ушла. Больше я её не видел никогда. Странно, но я очень хорошо помню время, проведённое с ней. До сих пор.

Я часто бродил вдоль каналов, когда сумерки погибали. Венера прекрасна была вечерами, уютно сопели зверюшки в норках, прикрываясь текучей, как жизнь, водой. Я выходил в парк, пинал ещё не растворившуюся осень, она порхала у ног, взмывала вверх, вздрагивая листьями уже прошедшего лета. Такой типичный для этих мест оранжевый свет сменялся фиолетовым буквально в считанные минуты. Я смотрел на восток, видел маленькое Солнце, оно ещё было живым. Закрывал глаза, вспоминал вкус незрелых плодов с осенних деревьев, открывал глаза и уже шел снег. Фиолетовый снег.

Сворачивая в любимое кафе «У окна», я встречал неизменного на своем пеньке блюзмена. Он был слеп и отчаянного любил себя, его душа менялась вместе со светом, брызги минора подавали знак всем, кто ещё не пропал на каналах. Это был мой минор, мой блюз, моя бесконечно оранжевая песня об осени. В кафе, как обычно, бывало темно и накурено, разговоры тонули в легким венерианским хмеле. Каналы давали нам жить, осень прощала нам самое дорогое, что мы ей были должны. И каждый из нас был достаточно молод, чтобы любить её. Вдохновенно.

Вся моя жизнь полна глупостей. Слева глупости, справа тоже глупости. Открываешь глаза утром, и первое (а то и второе сразу!), что видишь — это глупый потолок, потом глупые обои. Зачем покупать такие обои? И тем более клеить на свои родные стены? Я понимаю, стены видели многое, но заклеивать им лица такой мерзостью как-то совсем некреативно. Глупые сны. Кому нужны такие сны? Да, я проснулся, вышел на кухню, постоял немного. Как же это глупо, вот так всю жизнь, каждое утро стоять на кухне и тупо хотеть спать. Может не пойти на работу?

Включаю глупую воду, зажигаю тупой газ. Очередной дебильный вечер, надо мыть посуду. Очень хочется взять её и выбросить в ведро. Потом стоять и смотреть, как грязная посуда тупо лежит в ведре. В глупом белом чужом ведре. А под её тяжестью, пеняя на свою никчемную судьбу, лежит тупой мусор. Тупой и одинокий. В чужом ведре. Мой мусор. Мой! Зачем мне это нужно? Может тупо пнуть ведро и пусть мусор летит в свободном полете по этой дурацкой кухне? Ну уж нет, фигушки, нет у меня желания тупым веником мести дебильный пол.

Кладу бренное тело на почему-то явно невыдающийся надувной матрас. Он кряхтит, скрипит, и сдувается. Просто тупо сдувается, но не сильно так, душевно. В подушке наверняка затаились очередные глупые сны. Так и ждут, когда я засну, чтобы вцепиться в мой мозг и разрушить мою тупую жизнь. Я как-то дебильно закрываю глаза. В голове прекращают сволочиться глупые мысли. Сиреневые круги становятся менее сиреневыми, они тупо исчезают. Твою мать, уже триста пятьдесят восьмая дебильная овечка. Ну что пристали? Я тупо хочу спать. Чтобы с утра тупо хотеть того же. И не хотеть на работу. Как и всё, тупо.

СССР была самой читающей страной в мире. Или одной из самых? Точно не помню, поэтому скажу за себя — я был очень читающей личностью. Не хвалюсь, констатирую факт. Читать научился поздно, аж в шесть лет. К тому времени, когда народ писал первые этюды и сочинял первые вирши, я только-только по слогам одолевал книгу про то, «как корабль назовешь, так он и поплывет. Читать меня научила соседская девочка, заметно старше меня, у которой было пианино, на которое я подсел ещё тогда. Ну да про пианино я уже писал. :)

Так вот, научившись читать, я понял, что нет ничего лучшего в жизни. Я читал много и всё подряд. От рассказов о мимозе до воспоминаний Герцена и «Клима Самгина». Наибольший удар по моей психике нанесла, как уже многие догадались (ведь я компутерщик, люблю пиво, а значит читаю что?), фантастика. «Гиперболоид инженера Гарина», «Продавцы воздуха», «Ариэль», «Час быка»… А потом в руки мне попался сборник рассказов Р.Шекли, который надолго убил во мне любовь к русской классике, поэзии и и соцреализму. Бывало, я прочитывал по десять книг в неделю. Ночами, за столом, в школе, на ходу по улице. В любом месте, где можно было открыть книгу и впялиться в неё взглядом, я делал ЭТО. :) Меня постоянно гоняла мама, потому как могла проснуться в 5 утра и обнаружить меня за чтением очередного толстенного тома. О да, я любил толстые книги, чтобы страниц по 800-900.

Благодаря чтению, я хорошо писал по-русски, совершенно не зная правил. За диктанты и сочинения за свою жизнь я ни разу не получал ниже четверки, так уж сложилось. Зато за устные ответы я постоянно хватал двойки и тройки, ибо учебник не читал и правила не зубрил. Почему-то, сие положение не нравилось учительнице по русскому языку и она постоянно заставляла меня учиться. :)

А вообще, я хотел рассказать (данное сообщение навеяно одним из постов Тетраокса о школе) о том, как я перестал писать сочинения. Однажды, я совершел героический труд: написал сочинение по книге «Горе от ума». В то время не было интернета и referats.ru, поэтому я вооружился первоисточником, критикой и много часов потратил на то, чтобы накропать эти несколько несчастных страничек. Результат превзошел все мои ожидания: училка просто не поверила, что это написал я. Она объявила, что это лучшее сочинение в классе, оставила меня после урока и долго пытала, где я это списал. А что я? Я обиделся и сказал, что больше в жизни не напишу ни одного сочинения.

Свою угрозу я выполнил: все оставшиеся годы я либо не писал сочинений вообще, либо нагло их списывал, что не мешало мне получать свою законную тройку за четверть. Однако, пришло время покинуть школу, а этого нельзя было сделать, не написав экзаменационного сочинения. Было два пробных экзамена, на один из которых я не пошел. На втором пробном я написал таки сочинение, по-поводу которого классная сказала: «Если сможешь написать подобное на экзамене, я тебе в аттестат поставлю четыре». За экзаменационное сочинение я получил 5/5 и она меня не обманула: одна из немногих четверок в моем аттестате как раз по литературе и русскому языку.

Люблю русский язык и русскую литературу :)

Был у меня знакомый один на севере, морячок. Плавал на какой-то барже по Оби. Я, честно сказать, это плавучее средство в глаза не видел. Кто меня с ним познакомил? Убей, не помню. Периодически он появлялся в дверях нашей квартиры, мы шли и жадно напивались, обсуждали какую-то фигню постоянно, пили дешевый портвейн, закусывали вареной колбасой. Душевный был товарищ. Однажды он приехал с подружкой, ментально они ничем не отличались. Да и вообще, мне показалось тогда, что они — единое целое, удивительная была парочка знакомых.

И был у этого товарища мопед какой-то древний, на котором он обычно и приезжал. Однажды мы торопились и он предложил подвезти. А я, надо признаться, жуть как не люблю «технику, что меж ног». Но тут что-то не сработали рефлексы, я уселся на этот недомотоцикл. Товарищ выкрутил ручку газа до упора и мы поехали. Надо заметить, что больше ручку газа он ни в какие другие положения не переводил, не взирая на препятствия. Мы как настоящий гоночный болид-звездолёт один за другим преодолевали бордюры, криками отпугивая людей и собак, расчищали себе дорогу среди газонов. Тогда я ещё не умел молиться, но мне казалось, что я чувствую, как мои волосы становятся седыми.

Не люблю мопеды.

Дело было в 45-ом. Гитлер тяжело вздохнул, закрыл папку с секретными чертежами, выпил яду, просунул голову в петлю, спрыгнул с табуретки, одновременно выстрелив себе в голову. Веревка оборвалась, пронзённое смертельной тоской тело Адольфа Шикльгрубера упало на осиновый кол. Ева Браун всплакнула и опустила голову в ведро с серной кислотой.

Спустя некоторое время наши победили. И вместе с победой нашим достались секретные чертежи очень хитрого устройства, весьма нехило зашифрованные чертежи. Но сильна была наша наука, спустя некоторое время чертежи расшифровали и оказалось, что представлен на них автобус последнего поколения, который Германия расчитывала продавать в Африке после своей победы. И начали массово производить эти автобусы в СССР и по сей день миллионы людей вынуждены переживать «персональный холокост» дважды в день. Назвали их Пазиками. Я думаю, что это была месть Гитлера за голову Евы Браун в ведре с кислотой.

Я иду уже давно. Однако поступь моя особенная. Бег пешком. Не спортивная ходьба, а экзистенциальный топот. Я, помнится, вошел в вагон (избитый образ), ехал двадцать три часа. А потом решил сорвать стоп кран. Я вышел в тамбур, посмотрел в окно. Протянул руку к стоп-крану и дернул его вниз. Мой бег остановился, перед взором моим пролетали вагон за вагоном, я слышал, как ревут колодки, стирающие в кровь тела о железные души колес. А я стоял на месте, вцепившись в стоп-кран. Состав вдруг кончился, я увидел красные огни последнего вагона перед собой. Поезд остановился. Я отпустил ручку стоп-крана и побежал назад. Я ворвался в город, пронзил его насквозь, мои ноги несли меня вперед. Белинского, дом, квартира. Как сумасшедший я стучал во все окна.

Она открыла дверь, она былая мне не рада. Я бормотал про стоп-кран, поезд, будущее и прошлое. Я сел рядом с ней, упал лицом вниз и два часа, моих два часа посреди ночи я молчал. Голоса, голоса, пьяный шум. Я оторвал себя от неё: автобус, дорога, Челябинск. «Прости, я всё сделала не так.» Ничего. Я сел в трамвай. Ранний тихий шум почти проснувшегося города. Вокзал, автобус. Всю дорогу мой мозг взрывало молчание моё, буквально полчаса назад я был последним дураком на Земле. А ведь я и в самый первый раз не сказал того, что должен был. Мужик? Мужик. Неформал. Ждал, когда она сама задаст вопрос. Её глаза умоляли, но она так и не спросила. И сразу всё пошло наперекосяк, и продолжалось вкривь и сердцу вкось. В Челябинске я знал, что всё кончено.

Привет. Не писал давно, кончились чернила. Затупился паркер. А простой шариковой ручкой писать тебе не могу, душу съедает она. В чернила же я всегда могу подмешать чувства, суровую мужскую слезу или просто любовь. И на бумаге они оживают, бумага начинает дышать и строки выстраиваются красиво и поэтично. Ведь я направляю их к тебе, пусть расскажут и покажут, что без тебя нет света, и весну нам с псом не пережить.

Дождь все эти дни, Мари, земля смешалась с небом. В этой грязи я не вижу зелени на деревьях, я не вижу даже следов пса, лишь поводок в моих руках указывает на его существование. По обочинам громоздядся большие серые пятна, иногда они вспыхивают и исчезают. Я уже ничему не удивляюь, Мари, меня уже не пугает солнечный свет в два часа ночи. Ты спросишь, я ведь знаю, почему я не спплю. Ответить трудно, но я постараюсь.

Сначала я думал, что всё умерло. Я выходил из дома (этот проклятый дождь идет уже второй год), закрывал дверь и оказывался по ту сторону добра. Я не видел лиц, мимо меня проходили существа, я узнавал их по походке, по движениям рук, слышал их голоса, но что я мог сказать, если я не видел глаз? Я шел на работу, вокруг меня шевелилсь дома, мимо проносились светящиеся серые пятна и без остановки лила с неба вода. Подходил к зданию, где я работал уже пятнадцать лет и не мог открыть дверь, Мари, не мог.

Я возвращался домой, там я мог видеть глаза моего пса, слышать его радостный лай. Камин и теплый плед стали моими друзьями, я много думал о чём-то, забывал об этом, пытался записать, но, ты знаешь, ведь занкончились чернила. Эти треклятые чернила и дурацкий паркер. Потом пропала бумага, и я начал писать глазами на стенах, в моей голове родился огонь. Когда я ложился спать, буквы светились в темноте. Вскоре я перестал выходить из дома.

Сегодня мой доктор сказал мне, что я сошел с ума. Мари, я без тебя сошел с ума. Я попросил чернила, паркер и бумагу. Долго сидел за столом, наблюдая, как за окном всё тот же дождь заливает улицу, позвал пса. Тот радостно замахал хвостом и ткнулся холодным носом в мою ладонь. Я попросил его, чтобы он написал тебе письмо. Я сам не смог.

Мари, я хочу, чтобы кончился дождь. Поэтому я не сплю.

Я садился в поезд и ехал, ехал, ехал… Колеса стучали по рельсам, рельсы били по шпалам, звуки дороги отзывались в сердце, тук-тук. Любил постоять у окна, провожая взглядом провода. Лишь спустя годы я обнаружил, что на снегу вдоль всего леса разбросано множество следов. Видимо, то зайцы, лисы и прочая живность развлекались, бегали так вокруг леса и смеялись, бросались снежками и катались с пригорков. В болотах в это время замерзали лягушки, ужи клялись навсегда свалить из этой дыры, а медведи тихонько сопели, весьма довольные. Над этим всем мой взгляд и полет моего интеллекта, из которого мысли выбрасывались без парашютов, прямо на деревья. Их тела разрывало в клочья, останки падали в снег, на радость голодным волкам. Мыслишки отчаянно махали крылышками, но их тут же пожирали ястребы. Это не жизнь, это ад на земле.

Я заходил в купе, заказывал горячий чай. Проводница с грустными глазами и злым лицом приносила кривой подстаканник с воткнутым в него гранёным стаканом, бросала на стол сахар и мрачно ждала денег. Я лениво доставал копейки, с интересом наблюдая, как она сдерживает хамство, и, когда она уже была готова нагрубить, отдавал ей деньги. Она сметала их со столика и уходила, за ней тянулся шлейф плохого настроения. Она приходила в свое купе, замахивалась дверью, доставала пузырек и резким движением опрокидывала внутрь пятьдесят грамм. Садилась и плакала. А может, ревела. А может, заходилась в тоске. Не знаю, может радостно смеялась, ведь она проводница, нелегкая занесла её на железную дорогу. Иногда она думала, что любит поезда, иногда она просто не могла думать.

Я ехал сутки, внимал окну, говорил с соседями по нарам. Читал книги и слушал попсу, что транслировал паровоз в динамик. Иногда выпивал, иногда не выпивал. Иногда мне было жалко проводницу, я думал о том, как страдают её дети, которые не видят маму по несколько дней. А если мама следует по маршруту Москва-Владивосток? Ведь это шестеро, а то и семеро суток в одну сторону. А муж, как же муж? Иногда я погружался в книгу, наблюдая краем глаза, как проносятся мимо поезда города. А может, это поезд проносился мимо городов? Мне кажется, вся жизнь моя такова: если я в поезде, то жизнь проносится мимо меня, если я на перроне, то я проношусь мимо жизни, в очередной раз испытывая судьбу, бросая всё и не ожидая ничего.

Я выходил на перрон вокзала Свердловск-пассажирский, вдыхал тяжелый, насыщенный кислородом уральский воздух. Брал сумку в руки и двигался в город, загоняя под кожу, прямо в вену, его суету, лица людей, громкие голоса торгашей, втаптывал грязь, смешанную с тушками картонных коробок в невидимый асфальт. Мне казалось, что город молчалив и угрюм, не взирая на гвалт, стоявший вокруг, я здоровался с ним, пожимая руку-поручень трамваю. Вагон уносил меня по кровеносной системе мегаполиса, его кровь била мне в голову. Лица людей источали озабоченность, она обволакивала, залепляла глаза, я пытался смахнуть серость неба с глаз, которое смотрело на меня сквозь грязные стекла трамвая.

Я приходил домой. Открывал дверь. Вносил себя в свое жилище, открывал форточку, садился за стол. Доставал сигарету, но, как всегда, не находил спичек, потому что уезжая, я всегда забирал последний коробок. С сожалением помяв сигарету в руках, я бросал её в пустую пепельницу. Она ложилась, изломив тело. Я вставал, выходил на балкон и долго наблюдал, как во дворе зачем-то суетятся люди, проезжают машины, стоят голые деревья и кругом грязный снег. Соседи махали мне рукой, я вяло отзывался в ответ. Я знал, что вечером придут Серега с Оксаной, мы будем до утра тревожить трупы и маять души. По утру мы с Серегой выпьем по пиву и я провожу их до остановки трамвая. Это будет дежа вю, до боли в сердце. Похоже, я пропустил свой поезд и сел не на тот. В который раз.