Мы немного не доиграли, чуток не допили. Взгляд, конечно, уже потерял ясность, но не обрел смелости и достаточной для дерзких поступков наглости. Какая-то невидимая черточка, очень тоненькая нить, но переступить её значит разрушить уютную жизнь. Вот подошли мы с разных сторон, потоптались чуток, обсудили бренность бытия. Посокрушались, дескать, нет ныне знающих и крепких душой человеков. Спасибо, моя радость, я пошел. Пока.

Когда не можешь понять, что же происходит, хочется страдать. Самый верный путь — напялить тогу мученика, сгрустить глаза и ждать целебной жалости, движения по ту сторону стекла. Это очень приятно: с тоской гадать о том, чего нет на самом деле, додумывать за женщин и строить на фундаменте своей отнюдь не богатой фантазии чудесные воздушные замки. Роман-экзистенция, тематический нуар. И обязательно, чтобы в конце все умерли.

«Он стоял у двери, последняя надежда умирала у него на руках, он видел, как из её глаз струится кровь. Но железный взгляд Женщины, устремленный в окно, (он ощущал его на себе даже глядя ей в затылок), не оставлял сомнений в приговоре. Надежда сделала последний вдох и умерла. Он вышел и оставил за собой открытую дверь. Уже нажав на кнопку вызова лифта, он понял, что не слышал за собой торопливых шагов. Бросив в открытый лифт труп надежды, он закурил и выпрыгнул в закрытое окно, расправил крылья и полетел домой.»

Возьму гитару и поеду в Бразилию, «где много диких обезьян». Я слышал, что океан в Бразилии особый, он лечит третий глаз и будит второе сердце. То, что справа, то, что любит. Правда-правда, мне об этом рассказал один знакомый меломан, мы пили с ним дурман и курили небесные потоки. Он порвал свою грудь и показал второе сердце, я бы так не поверил ни за что. Только на гитару надо поставить душевные струны, сказал он, те, что из серебра, которые порвал Высоцкий.

Я хочу жить, очень, хоть и считаю, что жизнь – дерьмо.